Ночная смена - Кэсси Александер

Но зачем дневному слуге заботиться о маленьких девочках? Я огляделась по сторонам. Да и зачем мне это нужно? Я всё ещё могла уйти прямо сейчас, сделать вид, что ничего не видела. Но… я не могла себя остановить. Я не знала, что значит «спасена», — но, кажется, догадывалась, зачем он их спасал. Чтобы добраться до неё. До Анны. Только в этот раз у него не получилось.

Из-за меня.

Я опустилась на колени и начала рыться в других коробках — тех, что не были помечены «Спасена», — разбрасывая снимки по полу, пока не нашла её.

Анна. Девочка с его фотографии, та самая, что до сих пор лежала у меня в кармане. Почти столетие снимков: сначала семейные портреты, семья из пяти человек, потом остальные члены семьи исчезали, а фото превращались в порнографические сцены. От сепии — к чёрно-белым открыткам, к цветным полароидам и, наконец, к распечаткам цифровых кадров.

Я не могла представить, насколько ужасно это должно быть — когда единственная память о том, кого ты любил, — это фото, где другие унижают его, — и ты надеешься и молишься, что сможешь сопоставить одеяло с какой-то стеной, стену с местом, место с человеком, пока они наконец не будут свободны.

— Так где же она? — спросила я у комнаты в целом. Мой приход сюда, смерть мистера Ноября — во всём этом должен быть смысл. Мне нужно было в это верить. — Он знал, а ты её видела. Чёрт возьми, ты и есть она. Где она?

Их глаза молча смотрели на меня, обвиняющие, печальные. Это не могло быть концом.

— Чёрт возьми, Эди, — прошептала я, ударив кулаками по ковру. Нервы в левой руке заныли. На глаза навернулись слёзы, и я сморгнула их, снимая перчатку. Синяк давно вышел за очерченный маркером контур, охватив весь большой палец и протянувшись тёмными полосами к ладони.

И тут… за спиной послышалось шуршание, рвущейся и разрываемой бумаги. Я застыла от страха, прижавшись спиной к стене, и уставилась в изношенный ковёр, вцепившись в его тонкий ворс: одна рука — всё темнее от синяка, другая — с побелевшими костяшками. Пока ощущение, что я не одна в комнате, не исчезло.

Филиппинские женщины, с которыми я раньше работала, верили в призраков. После работы в Y4, наверное, мне тоже стоило бы.

Я приподнялась и обернулась. Часть фотографий была сорвана со стен, обнажив плесень под ней, темную и засохшую, словно глубокие корки. На полу валялись обрывки изображений, на которых виднелись кусочки плоти, углы испачканных матрасов и мрачные взгляды, в которых виднелась тьма.

— Мне так жаль, — я начала пятиться из комнаты, не решаясь повернуться спиной к тому, что там было, из страха и стыда. — Мне очень, очень жаль.

Холодный ветер пронёсся по комнате, шевеля снимки, как осенние листья. И когда он промчался сквозь меня и вылетел в дверь позади, обрывки фотографий на полу сложились в очертания номера адреса и имени.

Я вспомнила цитату своей бабушки: от пустых извинений никому не легче. Я отряхнула руки и потянулась за телефоном.

* * *

Мне пришлось позвонить в три разных службы такси и продиктовать номер кредитной карты и только после этого согласились меня забрать. Водитель потребовал, чтобы я была на обочине ровно в 7:12, а если меня не окажется на месте, он с радостью оставит себе депозит. Как только я запрыгнула в машину, назвала таксисту новый адрес — совсем не тот, что сообщала диспетчеру по телефону.

— Вы, должно быть, шутите, — буркнул он.

— Я утрою оплату, — это означало: либо сделай это сейчас, либо не делай этого вообще.

Я наблюдала, как он взвешивает дополнительные деньги против личной безопасности, делённой на время суток, — и, видимо, результат его устроил, потому что он поехал в нужном мне направлении.

Я смотрела в окно: такси игнорировало знаки «стоп», проносясь через районы, которые с каждой минутой становились всё мрачнее, пока наконец машина не остановилась.

— Точно хотите выйти здесь? Я за вами не вернусь.

— Если это правильный адрес, — я вытащила купюры из бюстгальтера и протянула ему. Прощай, платёж по студенческому займу за этот месяц. Такси умчалось в тот же миг, как я закрыла дверь.

Здесь не было номеров домов, но я заметила, что на третьем этаже одного здания все окна заколочены металлическими листами. Самодельная психбольница, плантация марихуаны или тёмное место для содержания вампиров — кто-то явно что-то скрывал. Я вытащила флакон одеколона и направилась к двери.

* * *

В помещении пахло кошачьей мочой и уксусом — резкий запах, характерный для масштабного приготовления метамфетамина или личного употребления героина. К счастью, я привыкла к наркоманам. На лестничной клетке сидела лысая девочка и ковыряла несуществующую болячку. Я обошла её и стала подниматься по лестнице через две ступеньки.

Пока я шла по коридору третьего этажа, рука начала пульсировать. Сняла зимние перчатки и увидела, что синяк охватил всю ладонь — и больно, очень больно. Не задумываясь, почему я это делаю, прикладывала руку к одной двери за другой, пока не нашла ту, что была холодной, — и боль прекратилась.

Я ударила по двери помеченной рукой, сильно:

— Доставка!

— Что?

— Доставка!

За дверью послышались звуки: металл скребёт о металл, шёпот. Дверь открылась, и на пороге появился узколицый мужчина — запах секса и крови хлынул наружу.

Я поняла, что попала по адресу. Просто знала это.

— Чего надо? — спросил он.

Я подняла флакон одеколона и резко нажала на распылитель. Ничего не произошло. Он попытался захлопнуть дверь — и у него бы получилось, если бы мой ботинок с металлическим носком не оказался на пути.

— Чёрт возьми! — Я открутила крышку и плеснула содержимое ему в лицо. Он завизжал. Мистер Ноябрь раздобыл действительно хорошее средство.

— Господи Иисусе! — Он рухнул на колени и начал царапать своё лицо.

— Что-то вроде того, — я оттолкнула его с дороги дверью. — Анна?

Разруха в комнате была почти полной. Две лампочки свисали с потолка на потрёпанных проводах. Размокшие обои свисали до пола. В центре комнаты стояла блестящая чёрная камера на штативе, следя механическим глазом за грязным матрасом на грязном полу, где девочка была прикована, как плохая собака. Ей на вид было лет девять, но я знала, что точно определить невозможно.

— Анна? — повторила я.

Её глаза метнулись за моё плечо — именно поэтому я успела пригнуться.

Все эти сексуальные вампиры из телевизора и ослабленные полукровки,