Психо Звери - Жасмин Мас
Аран снова топнула ногой, выругалась сквозь зубы, а затем, словно действуя быстрее, чем ее мозг успел дать заднюю, единым резким движением стянула футболку и повернулась спиной.
Поместье заскрипело от раската грома, и новый всплеск молнии осветил бледное тело Аран.
Теперь моя очередь была трястись.
В темноте светились зачарованные голубые буквы. Они были вырезаны прямо поперек ее спины. Глубокие, рваные раны покрывали всю поверхность ее кожи, не оставляя сомнений в том, что кто-то безжалостно кромсал ее плоть клинком.
На спине красовалось выжженное слово: «ПАТАСКУХА».
— Мать сказала, что вдохновилась твоими шрамами, — в голосе Аран не осталось ни единой эмоции.
Снова сверкнула молния, следом последовал удар грома.
Поместье затряслось.
— Но добавила, что твоим шрамам не хватает изящества, раз любые простенькие чары могут их скрыть. По ее словам, это «убивало весь смысл урока».
Я закусила язык до боли, чтобы подавить крик, застрявший в горле.
— В первый же день знакомства с тобой она заставила своего дворцового прихвостня создать клинок, который навсегда портит плоть и не поддается никаким другим чарам.
Я до боли прикусила язык, во рту отчетливо запахло кровью, и я прошептала:
— Мне так жаль. Если бы мы не пошли в эту секс-клинику…
— Нет, — Аран развернулась и натянула футболку обратно через голову. — Не играй в эти ебаные игры «если бы да кабы». Именно этого мать от нас и добивалась. Она бы в любом случае нашла способ использовать это против меня, наказать за побег. Это был лишь вопрос времени.
Аран беспечно пожала плечами и улыбнулась.
Но рот ее кривился, а плечи поникли.
— И все равно…
Мои глаза защипало, и слезы хлынули через край. Вырезать блядь целое слово на коже с таким омерзительным подтекстом.
Одно дело: в шутку называть друг друга шлюхами, пытаясь заглушить застарелую боль и предрассудки. И совсем другое: иметь это клеймо на теле, которое никогда не исчезнет и не сотрется никакой магией.
Я была так счастлива, когда чары очистили мое тело от шрамов. Я чувствовала себя чертовски свободной.
У Аран такой возможности не будет никогда.
Я судорожно глотнула воздух:
— Мне так жаль.
Больше сказать было нечего.
Моя лучшая подружка не плакала, но ее губа продолжала дрожать, и она опустилась рядом со мной на кровать.
Она обвила своими руками мои трясущиеся плечи, а я прижалась к ней в ответ изо всех сил.
— Я так ее ненавижу, — пробормотала она бесчувственным голосом с сухими глазами, пока я держала ее, выплакивая слезы за нас обеих. — Она сделала так, чтобы эта херня начинала невыносимо гореть огнем каждый раз, когда мое тело хоть чуть-чуть возбуждается.
Из моего горла вырвался сдавленный всхлип.
Я вцепилась пальцами в покрывало, борясь с желанием заорать в голос.
Грудь сжало от лютой ярости.
— Полукровки-воины это сделали. Они продали тебя этой твари.
Аран пожала плечами:
— Да похуй, кто виноват. Дело уже сделано.
Меня бесило, насколько равнодушно она об этом говорила. Аран была самым светлым созданием из всех, кого я встречала. Ее характер сиял так же ярко, как ее охуенно синие волосы и глаза.
Прижимаясь ко мне, я вдруг осознала, с каким пиздецом она молча боролась все эти последние недели. Теперь стали понятны и этот вечный ледяной холод в ее глазах, и убийственные импульсы по ночам.
Сколько раз я видела, как она компульсивно расчесывает спину, и списывала все на обычную чесотку или раздражение?
Какая же я была слепая тупица.
Все это время она корчилась от боли.
Мы сидели в обнимку, пока молнии отбрасывали жуткие тени по комнате, а ливень продолжал колотить в стены и окна особняка.
— Все будет хорошо, — соврала я.
— Как всегда, — соврала она в ответ.
Следующие несколько часов ни одна из нас не произнесла ни слова, не спала и не шевелилась. Мы просто цеплялись друг за друга изо всех сил, потому что мир вокруг был конченым уродливым местом.
Часы тянулись, а я наблюдала, как Аран все глубже уходит в себя, словно озвучивание ее травмы сделало этот кошмар еще более реальным.
В мире не существовало наркотика, способного защитить ее от самой себя.
***
Впервые с момента нашего прибытия в особняк Ксеркса мы все вместе сидели за длинным обеденным столом.
Аран устроилась рядом со мной, молча гоняя еду по тарелке вилкой. Внутри нее что-то надломилось навсегда, и я сомневалась, сможет ли она вообще когда-нибудь стать прежней.
Мой собственный желудок скручивало от сочувствия к ней.
Огромная хрустальная люстра сверкала над нашими головами, и ее дорогие подвески выглядели диким контрастом к нашим спортивкам, изможденным мордам и в целом проебанным по жизни судьбам.
Единственным мудак, который чувствовал себя здесь хозяином жизни, восседал во главе стола. Неторопливо нарезая стейк, с идеально прямой спиной и в безупречно сшитом костюме, Дон выглядел воплощением утонченности.
Утром он прислал записку с извещением, что соизволит присоединиться к нашему ужину.
Прямо какая-то светская девица на выданье.
Я голосовала за то, чтобы отправить ответное письмо с текстом:
«Иди на хуй, ты не приглашен»
Но Джакс справедливо заметил, что эта сволочь все равно заявится и устроит нам кровавую баню.
Хотя мне уже было откровенно поебать.
Судя по всему, когда Хантер заехал мне ногой в ребра так, что я взмолилась о смерти, что-то в моих мозгах окончательно сдвинулось по фазе.
Может, дело было в насилии.
Может, в боли.
Может, в постапокалиптическом пейзаже вокруг и жутком голосе в моей голове.
Может, в том ублюдочном слове, вырезанном на спине моей подруги.
А может, в охуенном сексе.
Или в бесконечной монотонности этого стрессового существования.
Но мне просто стало насрать.
Есть не хотелось от слова совсем, но я запихнула в рот сразу три булки, отхреначила ножом кусок масла и впихнула его следом за хлебом.
Я агрессивно жевала, смотря в сторону дона, широко открыв рот и вызывающе глядя на него: мол, «ну давай, рискни сделать замечание».
Дон изогнул темную бровь и с загадочной улыбкой сделал глоток вина.
Ни слова не произнес.
Я зажевала еще яростнее и интенсивнее.
Если Уолтер и замечал повисшее за столом напряжение, то вида он совершенно не подавал. Тот порхал вокруг, наполняя бокалы и помогая служанкам подавать наше пятизвездочное меню.
Его густые усы подергивались от восторга. Старик