Игра Олимпа: Освобождение - Хейзел Райли

— Конечно. — Она не колеблется ни секунды, и от её решимости мое сердце начинает биться быстрее. — Скинь мне геопозицию. Я сейчас приеду. Как можно скорее. Никуда не уходи.

Что-то внутри меня встает на место. В тот самый момент, когда мне удается попросить маму забрать меня, вместо того чтобы оставаться лежать на тротуаре и плакать в одиночестве. Приходит осознание того, что, возможно, я мог бы сделать это давным-давно. Возможно, они бы сказали мне «да» еще годы назад.

Когда машина резко тормозит перед тротуаром, на котором я сижу, мама выбегает из неё. С лицом, искаженным тревогой, а затем — болью, когда она видит, как я плачу, скорчившись и разбитый вдребезги.

Она не задает вопросов, хотя их у неё наверняка огромное множество.

Она садится рядом, обнимает меня и прижимает мою голову к своей груди. Она гладит мои кудрявые волосы с той любовью, которую может дать почувствовать только мать.

— Всё хорошо, — шепчет она, оставляя легкие поцелуи на моем затылке. — Всё хорошо, я здесь.

Я насквозь промачиваю её футболку под кожаной курткой. Я сворачиваюсь калачиком, прижимаясь к ней, будто мне пять лет и я всего лишь маленький мальчик.

— Я знаю, что вы сдались и махнули на меня рукой, думая, что так будет лучше для всех, что так я больше никогда не сбегу. Но правда в том, что я больше не хочу быть таким. Я больше не хочу быть таким.

Она начинает укачивать меня, не переставая нежно целовать в макушку.

— Каждая версия меня сломана, — всхлипываю я между судорожными вдохами.

— Каждую версию тебя можно собрать заново. Мы со всем разберемся. Я здесь.

— Мне нужно было позвонить тебе, когда я был во Франции. Я так хотел это сделать.

— Я бы ответила после первого же гудка, ты же знаешь. Это неважно, теперь я здесь.

Теперь она здесь.

Глава 6. БЛОНДИНОЧКА

Дионис — не холодный и не отстраненный бог, он испытывает сильные страдания. Он связан с опьянением, экстазом, но также и с болью. Его культ рождается из человеческой потребности забыть страдания, выходя за рамки рациональности. Он эмпатичен к смертным, ведь он берет в жены Ариадну после того, как её бросил Тесей, и спускается в Аид, чтобы вернуть к жизни свою мать Семелу. В «Рождении трагедии» Ницше противопоставляет прилагательному «аполлонический», которое означает порядок и меру, понятие «дионисийский», то есть хаос, слияние и жизненную силу.

Аврора

Когда я открываю дверь дома, правая рука Сторм сжата в руке Гермеса, а левая — в руке Лиама.

У меня вырывается обреченный вздох.

Уже месяц, как я не видела Диониса: в последний раз это было в ту ночь, когда он заявился сюда истекающим кровью, а потом поцеловал меня, признавшись во всех тех вещах, в которые мне с трудом верилось.

Моя сестра всё еще видится с ним, я знаю, но он никогда не появляется лично, чтобы забрать её или привести обратно. Он поручает эту задачу своим братьям или кузенам, которые изо всех сил стараются ничего мне не рассказывать.

С тех пор как Сторм с ними познакомилась, она говорит только о них. Они даже все вместе пришли на похороны, и каждую неделю водят её в парк или забирают из школы, когда я не могу. Я несколько раз пыталась их успокоить, сказать им, что они не должны взваливать на себя эту ответственность и что мы с папой справляемся. Это никогда не помогало.

Я их понимаю; любить Сторм так же естественно, как дышать. И они кажутся из той породы семей, которые, если видят в ком-то хорошее, берут его под свое крыло.

Однако я бы солгала, если бы сказала, что не скучаю по Нису. Он был частью моей жизни в самые худшие месяцы, когда я теряла маму. Когда я достигла дна ямы, вырытой жизнью, Нис был на поверхности и протягивал мне руку. Несмотря на то, что у него были свои проблемы. Он был там и вытащил нас с сестрой. Понемногу, с терпением и тем своим отношением, которое поначалу приводило меня в замешательство. И которое в итоге я стала находить уморительным.

Когда я увидела его перед собой впервые после нашей встречи в Париже, я не могла в это поверить. Я убеждала свой мозг, что он ошибся, но было невозможно забыть этот голос, его медленную и апатичную манеру говорить, и то, как странно работает его разум, формулируя фразы, которые он затем произносит вслух.

Я никогда не переставала думать о нем после того, как встала со скамейки той ночью, на рассвете, и ушла. И, на самом деле, я ему солгала: неправда, что я больше не оглядывалась, оставив его там. Я оборачивалась несколько раз, чтобы посмотреть на него, в надежде, что он встанет и даст себе шанс. Я изо всех сил старалась больше не возвращаться в то место, но в свою последнюю ночь в качестве американской студентки во Франции я совершила долгую прогулку вдоль канала Сен-Мартен в надежде встретить его снова.

Это была не жалость. Я никогда не испытывала к нему подобных чувств. Это была… надежда. Я надеялась на счастливый конец для него, надеялась, что в его истории случится ошеломительный сюжетный поворот, способный перевернуть судьбу главного героя.

Встретить его снова и убедиться, что произошло прямо противоположное, оставило во мне грусть, которую я не смогла бы объяснить. Что-то, выходящее за рамки простой эмпатии.

Он сидел там, в той комнате ожидания, в слишком уж элегантном костюме и с бутылкой в руке. Он, с его острой челюстью и впалыми щеками, с глубокими тенями под парой зеленых кошачьих глаз. С каштановыми волнистыми волосами, взъерошенными так, словно он с рождения не брал в руки расческу. Воплощение усталости, но настолько прекрасное воплощение, от которого было трудно отвести взгляд.

Дионис из тех людей, которые поражают своей элегантностью. Из тех, кто красив без всяких усилий, ничего для этого не делая, и, возможно, даже не осознавая этого.

Именно Сторм проводила с Нисом больше всего времени, и я влюбилась в то, как она мне о нем рассказывала. С ней он позволяет себе быть лучшим человеком, менее апатичным и более спокойным.

Конечно, были моменты, когда я с удовольствием бы врезала ему головой, но боюсь, что мне нравится даже эта его черта.

Я бы также солгала, если бы сказала, что тот поцелуй был хорош. Боже, это была