Игра Олимпа: Освобождение - Хейзел Райли

— Пустяки.

— Теперь, когда всё кончено…

Фраза повисает в воздухе, и я знаю почему. Я и сам задавался этим вопросом: наши отношения завязались благодаря случайной встрече в больнице и там же продолжались, в стерильных стенах этого места. Теперь, когда мамы больше нет, я не знаю, какую роль могу играть в её жизни.

Смогу ли я продолжать видеться со Сторм? Будет ли это странно? И, самое главное, сможем ли мы с Авророй продолжать встречаться? Мое время с ней было лишь следствием того, что я проводил время с её сестрой.

— Я знаю, что это ненормальная ситуация, что я в два раза старше её и мне следовало бы заниматься в жизни чем-то другим, но… Я очень привязался к Сторми, и мне бы хотелось продолжать с ней видеться, — признаюсь я. — Она хорошая девочка и многому меня научила.

— Она тебя тоже очень любит. Я ничего не имею против.

— А ты?

— Я?

— Ты хочешь и дальше видеться со мной?

Рори едва заметно поворачивается, но у неё не хватает смелости посмотреть мне в глаза. — Я бы хотела, чтобы ты взял свою жизнь в собственные руки. Ты потратил последние четыре месяца, помогая нам, но так ни разу и не помог самому себе.

— Ты же знаешь, я ненавижу такие разговоры.

— Они тебе не нравятся, потому что это правда, от которой ты бежишь.

Ладно, но это должен был быть сентиментальный и эмоциональный момент, а не сеанс психоанализа.

— Не застревай в чужих жизнях, — добавляет она.

— Я не… — Я сдаюсь и испускаю усталый вздох. — Послушай, ты не можешь этого понять, и я не жду, что поймешь. Это неважно. Важно лишь то, чтобы я не исчез из жизни Сторми.

— Нет, я как раз понимаю. Это ты не помнишь.

Я хватаю ртом воздух. Что, черт возьми, значат эти фразы?

— Аврора, пожалуйста.

— Я слышала вас в саду. Я стояла позади, пока вы фантазировали, где сейчас моя мама и твой папа.

— Отлично, ты еще и шпионка. И что с того?

— А то, что ты никогда не говорил нам, что потерял отца. Даже не обмолвился. Ты держал это взаперти, в какой-то части себя, вместе со всеми теми вещами, которых избегаешь, потому что думаешь, что если встретишься с ними лицом к лицу, станет только хуже. Но всё это время ты был рядом со мной и моей сестрой, пока мы теряли маму. Понимаешь, насколько это…

— Альтруистично? — подсказываю я.

Моя попытка свести всё к иронии, кажется, только злит её.

— Насколько это несправедливо!

— «Несправедливо»?

— По отношению к тебе самому, — уточняет она, распаляясь всё сильнее. — Это саморазрушение.

— Я здесь, чтобы утешить тебя и побыть рядом, так почему ты теперь нападаешь на меня и переводишь стрелки? — Я выпрямляюсь, не в силах найти удобную позу. — Это ты несправедлива.

Рори полностью поворачивается ко мне, уставившись на меня с приоткрытым от изумления ртом. — Я не нападаю на тебя, Дионис. Я говорю, что мне больно смотреть, как ты обесцениваешь собственную боль и заботишься только о чужой.

Лучше взять на себя чужую боль, чем разбираться со своей. Лучше было помогать Сторм на пути, приведшем её к потере матери, чем идти по своему собственному. Если бы я сделал это, мне пришлось бы задуматься о годах, потерянных без папы. О чувстве вины. О том, каким разочарованием я стал.

Я слишком долго жил, погруженный в апатию, чтобы суметь выбраться из нее и столкнуться со всеми этими чувствами. Я бы просто от этого умер.

Правда в том, что я хотел бы быть Дорианом. Тем мальчиком, который впервые вошел в дом Гипериона и Тейи с бешено бьющимся сердцем и неугасающей улыбкой. Счастливым усыновленным ребенком, который смотрел на своих новых родителей и гадал, чем заслужил такое невероятное везение.

Я хотел бы быть и Дионисом тоже, но тем, кем был до побега. Я хотел бы вернуться назад и стать парнем, который остается с семьей, а не отворачивается от нее.

Дионис последних лет был никчемным, он обокрал родителей, провел долгий дерьмовый период в Париже, а затем отправился в Йель мучить Хейвен, возомнив себя спасителем. Тем, кто разоблачит тупые семейные игры. Он срывался на братьев, потому что они злились на него, потому что они приняли его обратно с обидой, болью и гневом.

Дориан, Дионис, Нис, Дори, Американец… Все версии меня, которые я разрушил и разнес в щепки.

Я возвращаюсь в настоящее, к глазам Рори, которые изучают меня, ни на секунду не отрываясь от моих.

Я с трудом сглатываю, прежде чем найти в себе силы заговорить. — Хочешь, чтобы я ушел?

— Если я скажу «да», ты уйдешь, забьешься в какую-нибудь дыру и напьешься. Если я скажу «нет», ты останешься здесь и продолжишь игнорировать свои проблемы. Что мне ответить тебе, Дионис?

От её усталого тона мне становится тошно. Это та самая интонация, которую я часто слышу в голосах окружающих, когда они сдаются, смирившись с тем, что я никогда не изменюсь и что мне уже ничем не поможешь.

Вот кто я для остальных. И я даже не могу обижаться, потому что они правы. Я не могу винить их, не могу возразить. Я осознаю свои проблемы.

Я поднимаюсь на ноги, немного с трудом. Что-то упорно удерживает меня прикованным к полу, и дело не в избытке алкоголя в крови — это очередное из тех чувств, которые я не привык испытывать.

Чувство, которое, я уверен, пробуждает во мне только Аврора.

Я достаю фляжку из внутреннего кармана пиджака. Она еще полная, сегодня утром я сделал всего два глотка. Я опускаю её на паркет, твердой и уверенной рукой, прямо перед Рори.

Затем я поворачиваюсь к ней спиной и ухожу, не дожидаясь её реакции.

Глава 5. НИС

У Диониса было множество связей с нимфами и юными охотницами, но лишь одна великая любовь: Ариадна. Дочь Миноса, царя Крита, принцесса помогла Тесею убить Минотавра, но афинский герой бросил её на Наксосе, куда, согласно одной из версий мифа, Дионис прибыл на колеснице, запряженной животными, в сопровождении своей триумфальной свиты. Бог влюбился в неё, взял в жены и возвысил до божественного статуса. С того момента их союз стал символом супружеской любви и не раз воспевался в искусстве.