Игра Олимпа: Освобождение - Хейзел Райли

Я с трудом сглатываю, голос срывается. — Ну, значит, она там.

— Ты правда так думаешь?

— Конечно.

— Хм. Окей.

Проходит ещё несколько минут тишины и ленивого покачивания в гамаке. Пара друзей Марии и Аттикуса выходит из дома, машет нам в знак приветствия и с нежностью смотрит на Сторми.

— Дионсус, а можно ещё один вопрос?

— Хорошо, что ты говорила, что у тебя их не два.

Я выдавливаю из неё улыбку, за которой следует драматичное закатывание глаз.

— Твои родители оба живы?

Прозвучи это из чьих-либо других уст, это показалось бы бестактным и грубым. Но Сторм — всего лишь ребенок, нуждающийся в понимании, и из её рта ни единого слова не вылетает с неправильной интонацией. Это огромный талант.

Я обмениваюсь взглядом с Аресом, который теперь бледный как моцарелла. Он опустил голову, как будто спросили его.

— Нет. Мой папа умер в прошлом году.

— Ты плакал?

— Немного.

— Всё ещё плачешь?

Теперь Арес навострил уши в мою сторону. Я почти никогда не говорю с ними об этом.

— Да, — признаюсь я.

— А ты не представляешь его где-нибудь, счастливым?

Я качаю головой. — Нет, вообще-то никогда не пробовал. Но думаю, сегодня самый подходящий день, чтобы начать.

Сторми слабо улыбается. — Где сейчас твой папа?

Этот образ поражает меня, как удар молнии. Он возникает в моей голове с такой естественностью, что это выбивает меня из колеи, потому что я понимаю: в глубине души он всегда был похоронен в той части моего подсознания, в которой я отказывался копаться. Как и многие другие вещи, до которых у меня не хватает смелости дотронуться.

— Он наверняка в своей машине, едет по пустынной прибрежной дороге, с опущенным стеклом, и ветер треплет ему волосы. Играет его любимый плейлист со всеми песнями, которые он так любит. На пассажирском сиденье — моя мама. Сзади — мы пятеро. Папа поет Hey Jude группы The Beatles, заменяя имя Джуд на Поси. Потом он ставит Creep группы Radiohead, импровизируя дуэтом с мамой. Я представляю его там, с людьми, которых он любил больше всего на свете, и с тем, что он любил больше всего на свете: с музыкой.

Арес вскакивает на ноги и отходит к тротуару. Хайдес тут же идет за ним, а остальные остаются сидеть с блестящими от слез глазами.

Единственная, кто улыбается — это Сторм. — Это очень красиво. Твой папа именно там, я не сомневаюсь.

— Думаешь, это возможно? — возвращаю я ей тот же вопрос, который она задала мне.

Она всё понимает. И улыбается ещё шире. — Конечно.

Я протягиваю ей руку, сжатую в кулак, и она ударяет по нему своим. В этот же момент на нас падает тень.

— Сторм, папа спрашивает о тебе. Можешь вернуться в дом?

Аврора стоит рядом с гамаком, в своем маленьком черном платье, со светлыми волосами, собранными в хвост. На ней ни грамма макияжа, но грусть во взгляде не портит её красоту. Словно даже такая уродливая вещь, как боль, не осмелилась тронуть её.

Сторм вздыхает и садится с помощью сестры. Прежде чем уйти, она бросает на меня взгляд. — Ты ведь не уйдешь, Дионсус?

— Нет, я останусь здесь.

Она кивает и машет ручкой в знак прощания. Рори даже случайно на меня не смотрит; она берет сестру за руку, и они вместе направляются к дому.

Гермес занимает место Сторми, едва не перевернув гамак. — Кузен, хочешь совет?

— От тебя? Нет.

— Я всё равно его дам.

— Ещё бы.

— Иди к Рори. Она расстроена.

— Конечно, расстроена, у неё мать умерла. Думаешь, ты и правда такой проницательный?

— Нет, я имею в виду: если она тебе нравится, будь рядом с ней.

— Не думаю, что в данный момент я ей нужен. Да и вообще никогда не был нужен. Я просто переросток-друг её младшей сестренки.

Он бьет меня коленом по икре. — Поднимай задницу и иди за ней. Однажды ты скажешь мне спасибо.

Я прекрасно знаю, что Рори плохо, и тот порыв, который я испытываю — пойти за ней, отвести в сторону и попросить выговориться хотя бы мне, — это нечто новое и выбивающее из колеи. С другой стороны, я никогда не отличался выдающимся эмоциональным интеллектом. Я боюсь сделать только хуже.

— Да пошел ты, — бормочу я, вскакивая на ноги.

От резкого движения гамак переворачивается, и Герм сползает на землю. Лиам и Аполлон остаются невозмутимыми.

Я захожу в дом, оглядываюсь по сторонам в поисках Рори. Мельком вижу голову её отца, но старшей дочери с ним нет. Затем я замечаю это — движение краем глаза. Возле лестницы. Мне кажется, я вижу силуэт, который только что преодолел последнюю ступеньку на верхний этаж.

Я тоже поднимаюсь и оказываюсь в коридоре с кремово-желтыми стенами и несколькими открытыми дверями.

— Аврора? — зову я.

Я иду вперед, пока не нахожу её. Она сидит на полу перед открытой комнатой. За её спиной двуспальная кровать, две тумбочки по бокам и трехстворчатый шкаф. Полагаю, это спальня родителей.

Я понимаю, что она делает, когда вижу часы на стене, показывающие несколько минут первого. Французская пословица. Она смотрит на полдень из маминой двери.

Я указываю на пустое место рядом с ней. — Эй, blondinette. Можно сесть?

Она не смотрит на меня, но кивает. Так что я опускаюсь к ней на паркет и устраиваюсь рядом, опираясь ладонью в пол. Её рука совсем близко от моей, мне потребовалась бы самая малость, чтобы они соприкоснулись.

Аврора бросает быстрый взгляд на меня. — Не боишься помять или испачкать свой костюм от Armani?

— Что ты такое говоришь? — восклицаю я, оскорбленный до глубины души. — Это Yves Saint Laurent, как можно спутать его с Armani?

Уголки её губ приподнимаются на долю секунды — слишком короткую, чтобы я мог насладиться этим сполна, но достаточно долгую, чтобы я почувствовал гордость за самого себя.

— Почему ты здесь, Дионсус?

— Потому что ты не проронила ни слезинки по Марии, но выглядишь совершенно разбитой.

Она сползает чуть вперед, прислоняясь головой к дверному косяку. Напротив неё — другая комната, похожая на кабинет. Однако с этой позиции мы находимся на идеальной траектории, чтобы видеть окно с двойным остеклением, выходящее на голубое небо. Солнце выглядывает с левой стороны и бросает сноп света на пол.

Рука Рори робко тянется к этому освещенному участку.

— Не помню, благодарила ли