Игра Олимпа: Освобождение - Хейзел Райли

— Потом поймёшь, не переживай. Скоро увидимся дома.

Тем временем Хэ-Рин лишь машет мне на прощание и зовёт Лео. Поворачивается ко мне спиной и уходит медленными шагами, гораздо спокойнее, чем раньше.

Шагами человека, который на самом деле не хочет уходить.

Я знаю это не из самоуверенности, а потому что знаю её.

Время от времени она оборачивается ко мне, словно проверяет, не был ли я галлюцинацией и действительно ли всё ещё стою здесь.

Я остаюсь столько, сколько ей нужно, пока она не отходит настолько далеко, что уже не может меня заметить, и я могу уйти, не заставив её снова почувствовать себя брошенной.

Но в одном я всё-таки ошибаюсь.

Хэ-Рин не прощает меня через те годы, о которых я сказал маме.

Ей требуется гораздо меньше времени.

Мы оба получаем дипломы: Хэ-Рин — в Стэнфорде, я — в Йеле.

А потом я сразу же бегу к ней, возвращаюсь домой, и мы начинаем строить то будущее, о котором я всегда мечтал.

ИГРА ЭЙФОРИИ. Дионис

Глава 1. ДИОНИС

Миф рассказывает, что Зевс, влюбившись в фиванскую принцессу Семелу, сделал её беременной, вызвав ревность своей супруги Геры. Семела сомневалась в истинной природе своего возлюбленного, и Гера воспользовалась этим, переодевшись простой смертной, чтобы убедить её потребовать от Зевса ощутимое доказательство его божественности. Зевс всеми силами пытался отговорить принцессу, понимая, что это видение станет причиной её смерти, но Семела осталась непреклонна. Бог, связанный обещанием исполнить любое её желание, явился перед ней во всей своей мощи — в облике молнии, — и Семела мгновенно превратилась в пепел. Однако Зевсу удалось спасти шестимесячный плод, который она носила в утробе, зашив его в собственное бедро до окончания срока вынашивания. Дионис родился во второй раз, и именно от этого двойного появления на свет происходит его эпитет — бог «рожденный дважды».

Дионис

Многие думают, что я пью столько вина, потому что хочу забыться. Они считают, что я измученная душа, которая страдает и должна топить свои проблемы в алкоголе. В общем, те самые философские разговоры людей, которые уверены, что могут тебя психоанализировать, потому что считают себя эмоционально более глубокими, чем остальные.

Другие думают, что я просто алкоголик.

А третьим вообще всё равно. Например, Лиаму.

В любом случае я не алкоголик и не пью, чтобы забыть свои страдания.

Я пью, потому что люблю вино. Мне нравится его вкус. Я даже пытался бросить, переключившись на виноградный сок. В конце концов, основной ингредиент всё равно тот же, да? Так вот… похожи они были примерно никак.

Я пытался, честно. Стиснув зубы, заставлял себя пить сок вместо вина.

После одного бокала сдался и снова взял флягу со спиртным.

Я никогда не смог бы пить, чтобы забыть. То дерьмо, которое я видел в своей жизни, не забудешь даже с помощью великолепного Шато Петрюс. Конечно, не буду отрицать — я пробовал. Попытки нужны хотя бы для того, чтобы потом не жить с сожалениями.

Правда в том, что мне в жизни практически ничего не важно. Если бы у апатии было лицо, это было бы моё бледное личико с острыми скулами и пустым взглядом.

Ладно, возможно, я не совсем апатичен ко всему. Если бы кто-то из моих братьев или моя мать оказались в опасности, мне было бы не всё равно.

Скажем так, мне важны только они. За себя я не переживаю: смерть никак на меня не действует. Мне кажется, что жить гораздо проблемнее и, в моём случае, бессмысленнее.

Я не сделал в своей жизни ничего хорошего или выдающегося. Если не считать того, что украл деньги у родителей и сбежал в Париж. Когда меня спрашивают, что произошло во Франции, с этим странным блеском в глазах, мне почти становится стыдно. Они явно ждут великих приключений; суровая реальность в том, что я пил, жрал как свинья, ходил по музеям, бродил по столице, заглядывал в кварталы красных фонарей и большую часть времени просыпался посреди улицы — разбитый и совершенно не понимающий, где я, когда я и кто я вообще такой.

Если бы я мог вернуться назад… ну, думаю, я бы сделал всё то же самое, что и в первый раз.

Я не человек, которому суждено искупление.

Я безнадёжный случай. Настолько безнадёжный, что даже моя семья перестала пытаться.

Думаю, они делают это, потому что боятся: вдруг я снова сорвусь, уеду куда-нибудь на другой конец мира и умру там, в каком-нибудь углу, один, среди людей, которые даже не говорят на моём языке.

Они сдались, и меня это устраивает, потому что бороться за такого человека, как я, просто не стоит.

Прошло два месяца с тех пор, как открылась Пандора, и Олимп заполонили копы. Ситуация далека от идеальной, но хотя бы этот старик Уран больше не представляет угрозы.

Постепенно почти все снова начинают жить обычной жизнью — без смертельных игр, приложений, раскрывающих секреты, и странных патриархов, которые воспринимают греческую мифологию слишком серьёзно.

Я… ну, я особо ничего не делаю. Я просто…

— Тебе никогда не надоедает, да? — восклицает женский голос, прерывая поток моих мыслей.

Аврора, которую все зовут Рори, стоит передо мной, уперев руки в бока. Её светлые волосы собраны в растрёпанный хвост, а две пряди падают на лицо.

Вот моя любимая часть дня: любоваться красивой девушкой, которая, скорее всего, считает меня алкоголиком, неспособным завести друзей, если не считать её десятилетнюю младшую сестру.

— Bonjour, blondinette, — приветствую я её, беру за руку и оставляю поцелуй на тыльной стороне ладони.

Выражение её лица всегда бесценно. Она терпеть не может, когда я называю её «блондиночкой».

— Вообще-то нет, — отвечаю я. — Теперь я уже привязался к отделению онкологии.

Когда Локи случайно застрелил Ареса и отправил его в больницу, я бродил по отделениям в поисках отвлечения и познакомился со Сторми. Десятилетней девочкой, которая не умеет правильно произносить моё имя и у которой есть сестра — Рори, та самая блондиночка передо мной. Их мама, Мария, проходит лечение от рака, и вполне возможно, что я прихожу сюда несколько раз в неделю, чтобы их увидеть.

Боже, как же объяснить это так, чтобы не выглядеть странным и тупым? Не то чтобы я испытывал какую-то особую привязанность к Сторми, боже упаси. Она просто приятная и весёлая девочка, каких много. Но мне