Тебе никто не поверит - Майарана Мистеру
За себя бояться я почти разучилась. За Деб не получалось.
Вернулась она к обеду. Живая, пустая и гордая собой до сияния.
— Лавочник носом крутил, — доложила она, отдышавшись. — Говорил, камушки мелкие, оправа старая. А сам в лупу так и впился. Я как вы велели. Стою, вздыхаю, про хворую хозяйку толкую. Он цену скинул, я заплакала. Он ещё скинул, я к дверям. Тут он и сдался, госпожа.
— Деб. Из тебя вышла бы прекрасная торговка.
— Скажете тоже, — зарделась она. И по лицу было видно, что довольна.
В лавках взяли всё. Серьги и жемчуг ушли Крису из рук в руки, у лотка со сладостями. Мальчишка взвесил свёрток на ладони, кивнул и растворился в толпе. Деньги мы в четыре руки спрятали в тайник за каминным экраном, и я обняла её, не удержавшись. Деб застыла столбом. Обниматься с горничными у леди не принято.
Потом Деб напоила меня чаем, потому что, по её мнению, госпожа опять ничего не ела. И госпожа послушно пила чай.
А потом она рассказала про рынок.
— Нехорошо в городе, госпожа. — Она понизила голос, хотя мы были одни. — Люди шепчутся. У рыбных рядов болтали, и у ленточницы, и бабка одна на паперти в голос причитала, пока её стража не увела. Будто на самого... — она оглянулась на дверь, — на самого императора замышляют. Будто Бездна за ним приходила и ещё придёт. Что чудовище затем и выпущено. Люди свечки скупают, серебро прячут.
— Торговки болтают?
— Все болтают. Только чудно это, госпожа. — Деб нахмурилась, подбирая слова. — У рыбных рядов слово в слово то же говорят, что у ленточницы. И бабка теми же словами голосила. Про чёрную тень над дворцом. Я по рядам с детства хожу, я знаю, как сплетня живёт. Она пока от рыбных до ленточных доползёт, три раза перевернётся. А эта не переворачивается.
Я слушала мою маленькую горничную, и внутри у меня все стыло.
Сплетня, которая не переворачивается.
Слухи не рождаются одинаковыми. Одинаковыми их разносят. Я вспомнила ровный голос за неплотно прикрытой дверью. Чудовище должно было умереть на бумаге, в докладах и проповедях. Бумагу, выходит, уже читали городу вслух. С папертей, голосами старух и торговок. Когда во дворце найдут мёртвого императора, городу не придётся ничего объяснять. Город уже знает, кто виноват.
— Деб. Ты умница. А теперь забудь всё это и не вздумай пересказывать на кухне.
Вечером слухи добрались и до нашего стола. Отец за ужином отложил газету и сказал, что в городе неспокойно, что настоятель объявил на неделю ночные бдения за здравие императора и что порядочным людям в такие дни лучше сидеть по домам. Кардина слушала, склонив голову, и вставила ровно одну фразу. Что страхи, конечно, преувеличены, но береги нас Исток от того, чтобы они оправдались. Сказано это было безупречно. С правильной тревогой, с правильной надеждой.
Потом отец сказал, что на первое бдение стоит съездить всем домом. Показаться, помолиться, порядок такой. Кардина согласилась сразу, с готовностью примерной жены.
Я тоже кивнула, а про себя отметила другое. Ночные бдения на всю неделю. Половина города еженощно не спит и толчётся по храмам. Если мне понадобится незаметно передвигаться по ночному городу, неделя бдений это подарок. В моей нынешней жизни пригождалось всё.
Я ела суп и думала о том, что за этим столом единственный человек не знает, о чём на самом деле идёт речь.
— Да я разве... — Она прижала руки к груди. Потом посмотрела на меня и спросила тихо. — Госпожа. А это ведь неправда? Про чудовище?
Я взглянула в её честные глаза и солгала, не запнувшись.
— Конечно, неправда.
* * *
В купальни я поехала на следующий же день.
Причины были. Рассказать про императора и слухи. Убедиться, что по городу гуляет заученная сплетня, а не он сам. Спросить про Ори, в конце концов. Том увозит детей из города, а Рэйнд обещал девочке проследить, и мне хотелось знать, помнит ли он свое обещание. Причин набралось много, все уважительные. Ни одна не объясняла, почему я всю дорогу до храма просидела, сжав руки в замок.
Собиралась я молча. Деб так же молча подала мне простое платье, тёмный платок и стоптанные башмаки, всё сама, без единого напоминания. Схему она знала уже наизусть и вопросов не задавала. Только на прощание, в повозке, поправила на мне платок и вздохнула так, что стало ясно. Вопросы у неё есть. Просто она решила их не задавать, и я была благодарна ей за это больше, чем за всё остальное.
Подмена прошла как по нотам. Деб осталась молиться, я прошла три квартала под низким капюшоном. С реки тянуло туманом, переулок у прачечной стоял в белёсой дымке. Знакомая дверь открылась на стук.
За дверью стоял не Сайс.
Золотые волосы. Белая туника. Тёплая улыбка, не достающая до глаз.
— Госпожа. — Эрри поклонился ровно настолько, насколько положено. — Какая радость. А я ведь запомнил вас с прошлого раза. Такие лица не забываются.
Внутри у меня всё сжалось. Где Сайс. Почему дверь открывает Эрри. Что случилось в этом доме за четыре дня. Вопросы посыпались разом, и ни один нельзя было задать вслух. Развернуться и уйти тоже было нельзя. Гостья, сбежавшая при виде банщика, будет подозрительной и вызовет кучу вопросов. Оставалось войти.
— Мне нужен Сайс. Меня обслуживает он.
— Увы, госпожа. — Эрри огорчился так искренне, что я почти поверила. — Сайс занят, у него господа из магистрата, это надолго. Но клянусь, вы ничего не потеряете. Всё, что умеет этот сухарь, я умею вдвое лучше. Я весь к вашим услугам. Для меня нет большей радости, чем доставить гостье удовольствие.
У меня сердце застучало, а горло панически сдавило. Что не делать?
— У нас нынче тихо, — говорил он на ходу, и голос обволакивал, как тёплая вода. — До вечера гостей мало. Если госпожа пожелает, есть парная на кедровых досках. Есть бассейн с морской солью, её возят с побережья, за месяц пути. Есть чтение вслух, у нас двое чтецов с поставленными голосами. Есть...
— Только отдых. Благодарю.
— Как угодно госпоже.
Он повёл меня по коридорам, и я шла следом и