Тебе никто не поверит - Майарана Мистеру

Жила выходила на стенку шурфа тёмной косой полосой в две ладони шириной. Даже в тени она не была просто тёмной. В глубине камня, если смотреть чуть искоса, зажигались и гасли крошечные точки, словно кто-то рассыпал в породе горсть искр и заморозил их на лету. Гарт рядом со мной дышал тихо, почти благоговейно. Тридцать лет в камне, и такого он не видел. Я стянула перчатку и положила на неё голые пальцы.

Камень был холодным. А полумесяц на моём предплечье отозвался на него слабым теплом. До сих пор он теплел только рядом с Рэйндом.

Я стояла в холодном шурфе, держала ладонь на тёмном камне с замороженными искрами и очень спокойно, очень ясно понимала, что нашла бригада Косого на северном уступе. И почему в прошлой жизни эту жилу вскрыли ровно к сроку.

— Гарт, — сказала я, не убирая руки. — Когда приедет рудознатец, пробы этой породы никуда не отправлять. Ни в гильдию, ни в столицу, никуда. Всё, что добудете, под замок, опись вести вам лично. И людей у шурфа поставьте своих. Самых молчаливых.

— Понял вас, госпожа. — Гарт помолчал. — А что это, по-вашему?

— По-моему, это причина, — сказала я. — А чего именно, я скоро узнаю.

* * *

Домой я вернулась засветло, как обещала, насквозь пропыленная и до неприличия довольная. Доверенность лежала в папке, распоряжения были отданы, Ольмер повержен собственной сметой, и даже юбку я порвала о щебень совсем немного.

Кардина перехватила меня на лестнице.

Дом стоял в предвечерней тишине, из высокого окна на площадку падал длинный закатный свет, и в этом свете она стояла у подоконника, прямая и неподвижная. Должно быть, ждала давно. В руке у неё было распечатанное письмо, и по одному кислому конторскому почерку на сложенном листе я узнала руку мэтра Ольмера. Донесение о первом дне новой хозяйки. Быстро. Впрочем, чего ещё я ждала.

— Насыщенный день, милая? — Голос был бархатным. Бархат вернулся, и это было дурным знаком.

— Очень, матушка. Столько работы.

— Рудознатец. Пробы. Новая смета. — Она медленно сложила письмо пополам. Потом ещё пополам. — Какая деловитость. И всё в первый же день. Можно подумать, ты заранее знала, куда смотреть.

— Мне подсказали, — улыбнулась я. — Мама. Во сне.

Пальцы на письме побелели. На один короткий миг безупречное лицо моей мачехи стало тем, чем оно было под слоем бархата и пудры, и я увидела это лицо во второй раз в жизни. Первый раз оно смотрело на меня с помоста, поверх голов толпы, за минуту до того, как у меня из-под ног ушли доски.

За окном догорал закат, и длинный красный свет лежал между нами на полу площадки, словно проведённая черта. Ни одна из нас через неё не шагнула.

— Осторожнее со снами, Лиссандра, — тихо сказала Кардина. — Ты очень похожа на свою мать.

— Благодарю, матушка.

— Это не похвала. — Она шагнула ближе, и на меня повеяло белой лилией с миндалём. — Она тоже не умела вовремя остановиться.

Ночью я почти не спала.

Стоило закрыть глаза, я снова видела тёмную жилу с замороженными искрами, и полумесяц на предплечье начинал теплеть, будто я всё ещё держала ладонь на камне. Я переворачивалась на другой бок. Не помогало. Под утро я бросила попытки уснуть и просто лежала в темноте.

За завтраком Кардина была безупречна. Погода, цены на воск, ни словом больше. Будто вчерашней фразы про мою мать не было вовсе. Была. Такое не забывается.

Я тоже держалась безупречно. Передавала масло, хвалила булочки. Мы улыбались друг другу через стол, две примерные женщины одного дома, и обе знали цену этим улыбкам. Отец читал газету и ничего не замечал. Ему так было лучше. Пока.

Сразу после завтрака я уехала в каменоломню. Отцу это понравилось. Хозяйка не вылезает из хозяйства, сказал он с гордостью, вся в мать. Кардина улыбнулась и пожелала мне лёгкой дороги.

После её пожеланий хотелось проверить упряжь.

Мастер Иглик добрался быстрее, чем я расчитывала. Гонец Гарта не застал его дома, зато перехватил в столице, куда старик приехал по гильдейским делам. Когда моя коляска остановилась у конторы, он уже сидел в шурфе.

Я спустилась к ним по мосткам. У ямы, как велено, стояли двое молчаливых людей Гарта. Внизу горели две масляные лампы, и между ними, спиной ко мне, горбился над жилой сухой старик. Ростом мне по плечо, лысый, в сюртуке, который помнил, наверное, прежнего императора. На носу окуляры с тремя откидными стёклами. На руках, несмотря на холод, тонкие нитяные перчатки.

— И чего ради было срывать старика с места, — проворчал он, не оборачиваясь. — Гарт, я тебя спрашиваю. У вас тут известь и глина. Что я в жизни не видел, известь вашу?

У ямы теперь висела доска с криво намалёванным черепом и надписью «Плывун. Крепь гуляет». Люди Гарта делали вид, что сторожат опасное место, бригада Косого делала вид, что верит, и все вместе очень старательно не смотрели в сторону северной стены. Спускаясь, я слышала, как один из караульных вполголоса объяснял второму, что госпожа с мастером полезли глядеть воду.

— Обернитесь, мастер, — сказал Гарт и поднял лампу к тёмной полосе на стенке шурфа.

Иглик обернулся. Увидел меня, крякнул, изобразил поклон, из которого ясно читалось, что госпожей ему тут ещё не хватало. Потом посмотрел, куда светит лампа.

И замолчал.

Молчал он долго. Откинул одно стекло окуляров, второе. Подошёл вплотную. Достал бронзовую иглу и тронул породу самым кончиком, в одном месте, в другом. Снял перчатку, подышал на пальцы и приложил к камню голую ладонь. Точно как я вчера.

Рука у него дрогнула.

— Гарт. Убери людей от края. И сам отойди.

— Мастер...

— Отойди, сказал. Не рванёт. Просто не хочу, чтобы над душой стояли.

Гарт покосился на меня. Я кивнула. Он поднялся из шурфа и увёл караульных, и мы остались вдвоём, я и старик.

— А вы, стало быть, хозяйка. — Иглик разглядывал меня поверх окуляров. — Дочка госпожи Вивер.

Мамино имя ударило неожиданно. В нашем доме её звали «твоя мать» и «покойная госпожа».

—