Его обвиняемая. Рецепт помилования - Алена Шашкова
— Элис и правда удивительная, — бубнит Бродяга, хватая со стола кусок сыра. — Как удивительно она командует шадхаром! А он хорошо ее защищает. Идеальное сочетание. Было бы вообще здорово, если бы он пустил меня спать на мою кровать, но… Я уже почти его простил. И вообще, мужчина, вы мне обзор на пирожки загораживаете!
Элис фыркает, пытаясь спрятать улыбку. Я выдыхаю сквозь зубы, впервые в жизни испытывая к этому меховому вредителю нечто похожее на благодарность.
Рейнар смеется.
— Прошу прощения, уважаемый Хранитель, — он пододвигает блюдо с пирожками ближе к еноту. — Не смею мешать вашей ревизии. Но все же, Элис, я настаиваю. Когда это недоразумение с судом закончится, вам обязательно нужно посетить столицу. Я бы счел за честь показать вам город.
— Когда закончится, — улыбается Элис.
Я резко встаю, со скрипом отодвинув стул.
— Благодарю за ужин! — говорю я ледяным тоном. — Рейнар. Тебе стоит подкопить силы для спуска в отлив.
Я выхожу, не оглядываясь, но кожей чувствую пристальный взгляд Элис мне в спину.
В спальне темно. Я стою у окна, которое я намеренно не стал закрывать ставнями, вглядываясь в ревущее внизу море. Спокойствия нет. В груди словно закручивается ураган невероятной силы, с которым я впервые не в силах бороться.
В ладони зажата бутылочка, которую Элис оставила днем на столе в кабинете. Пустая.
То же самое лекарство, что она принесла мне на кухню ночью. Первое, приготовленное чужими руками, что я рискнул выпить. И оно подействовало. Конечно, полностью головная боль не прошла, и все еще бродила где-то в голове. Тянущая, но не удушающая.
Дверь бесшумно открывается и закрывается. Тихие неровные шаги медленно приближаются ко мне. Рейнар встает рядом, заложив руки за спину.
— Ты ведешь себя как ревнивый мальчишка, Коготь, — спокойно замечает он.
— Ты заигрываешь с моей подозреваемой, Рейнар, — рычу я, не поворачиваясь. Мой голос вибрирует, опускаясь до низких частот. — Прекрати вокруг нее виться.
— А то что? — Рейнар вздыхает. — Она свободна. Не замужем. Умна, остра на язык и удивительно красива, когда злится. Если ты не собираешься ничего делать, почему я должен отступать?
Я резко разворачиваюсь. Я хватаю его за грудки, впечатывая спиной в стену. Зрачки сужаются до тонких щелей, зрение окрашивается в золотистый спектр.
— Не смей, — шиплю я прямо ему в лицо. Кожа на скулах горит, покрываясь чешуей. — Не смей ее трогать. Она под моей защитой.
Рейнар не сопротивляется. Он смотрит на мое искаженное трансформацией лицо, и его губы медленно растягиваются в довольной, победоносной ухмылке.
— Вот оно, — тихо говорит Шип, ничуть не испугавшись. — Я уж думал, ты совсем заморозил себя заживо, Кайан.
Я тяжело дышу, осознавая, что он только что сделал. Я медленно разжимаю пальцы, отпуская его воротник. Делаю шаг назад, гася пламя внутри. Чешуя неохотно растворяется.
Рейнар поправляет камзол.
— Они требуют отчет, Коготь, — мрачно говорит друг. — Они хотят ее посадить. Ты им мешаешь. Мне сообщили, что кто-то пытается добиться твоего отстранения.
Глава 27
Я лежу под двумя слоями колючих одеял, вслушиваясь в завывание ветра за окном и тихое потрескивание дров в камине. В ногах раздается хруст и чавканье, Бродяга ерзает, пытаясь устроиться.
— Накрошишь мне в постель — будешь спать на полу, — предупреждаю я.
— Не будь занудой, — ворчит он. — К тому же ты разве не скажешь мне спасибо?
Я удивленно смотрю на зверька.
— За крошки, которые потом будут впиваться в бока? — переспрашиваю, чуть-чуть сдвигаясь, чтобы погреть замерзшие ступни о теплое тело Бродяги.
— Я тебя сегодня защищал! От этого наглого аркана с тростью! — возмущается енот.
— Защищал? Он вроде мне не угрожал ничем, — задумчиво тяну я.
— Но как он на тебя смотрел! Как будто ты последняя булочка, которую надо стянуть со стола, — бормочет, забывая о своей сушке Бродяга. — А ты не его булочка.
Я закашливаюсь и чуть-чуть пихаю мохнатый бок. С булками меня еще точно не сравнивали! Да и формы у меня не те, чтобы быть на нее похожей — вон кожа прозрачная почти, где уж там достойные округлости взять.
— Я ничья! — восклицаю я. — И тем более не булочка.
— Булочка. Для шадхара. Причем самая сладкая и нужная, — снова чавкая, рассуждает Бродяга, а я, кажется, краснею, как девица. — Это вот знаешь… Лежит иногда на столе последний кусок вяленого мяса… И так манит… И понимаешь, что никому и ни за что на свете ты этот кусок уже не отдашь. Биться будешь, кусаться, царапаться…
— Так, философ доморощенный! — перебиваю его я. — Заканчивай свои рассуждения и давай уже спать, а то завтра работы невпроворот.
— Свет выключи, — ворчит енот. — Спать невозможно, приходится закапываться.
— Ну спи тогда в другом месте, — отвечаю я. — Лампа останется гореть.
— Вот тебе делать нечего, — доносится голос из-под одеял. — В темноте лучше высыпаешься.
— Я в темноте вообще не высыпаюсь, — отвечаю я.
Устраиваюсь на боку, приобнимая одну из подушек, и вглядываюсь в пляску затухающего в камине огня. За стеной едва слышится напряженный разговор, которого я не могу разобрать. Потом внезапный удар в стену, от которого с потолка сыплется штукатурка, заставляет вздрогнуть.
Я подскакиваю на кровати, собираясь кинуться проверять.
— Делят, — как будто невзначай замечает енот.
— Что? Эфиролиты? — удивленно спрашиваю я.
— Тебя.
— Не говори чепухи! — огрызаюсь я, все еще рассматривая крошки штукатурки на полу.
— Хочешь — иди проверь, — бормочет енот. — А лучше ложись спать. Сама же говорила…
Говорила. Да только в голове и на душе сейчас словно в стакане, где со дна подняли всю муть.
Нужно успокоиться. Нужно спать, а не думать о том, как блестят на свету серебряные пряди в черных волосах, когда Кайан наклоняется ко мне. Не о том, как он пахнет металлом и хвоей.
Он пугает до дрожи, выводит из себя своей ледяной отстраненностью, но стоит мне вспомнить, как наши губы соприкоснулись, как сердце делает