Рождество по-эльфийски. Напарники без цензуры - Леси Филеберт

— А что волнительнее — отпускать сына на обучение или общаться с отцом, который тебя не помнит?

Лунтьер скривился, будто проглотил что-то кислое.

— Не сыпь мне соль на рану, а?

— Прости... — Еления прижалась к нему крепче. — Просто интересно, вспомнит ли когда-нибудь нас с тобой кто-нибудь из наших родителей. Мне кажется, у тебя шансов больше. Ты хотя бы в образе чудаковатого графа пообщался со своим отцом. А мои...

Она пожала плечами, и в этом жесте была целая вселенная легкой, давно привычной грусти.

— Я наблюдала за ними... Они живут своей жизнью, и мне важно, что у них всё хорошо. Даже у братца, который встал на путь исправления. А я... А мне главное, что ты со мной рядом. Ты и наш любимый сын.

Лунтьер повернулся к ней. Он с любовью смотрел на эту женщину, прошедшую с ним сквозь огонь, воду и медные трубы длиною в десять тысячелетий. На ее глаза, в которых отражался огонь камина и вся их бесконечная история. Он видел в них не печаль, а тихую, непоколебимую уверенность и бесконечную любовь, ту самую, что всегда придавала ему сил.

— Мне тоже это важнее всего, — прошептал он.

Он привлек к себе Елению, обняв за талию, их лбы соприкоснулись. Он чувствовал запах ее парфюма — смесь лаванды и чего-то неуловимого, травяного. Он наклонился и нежно коснулся ее губ своими, и в этом поцелуе было нечто большее — молчаливая клятва, тихое напоминание о том, что они — одна команда, один островок в бушующем океане времени. Поцелуй, в котором была и грусть от вынужденного временного расставания с сыном, и радость от того, что они все равно вместе, и благодарность за каждую прожитую рядом секунду.

Еления ответила ему с той же нежностью, положив ладонь ему на щеку, в этом жесте было столько любви и понимания, что любое волнение, любая грусть отступали, растворяясь в тепле камина и их общей, почти вечной истории.

«Десять тысяч лет, — подумал Лунтьер, отрываясь от губ Елении и глядя ей в глаза. — А до сих пор как в первый раз».

Ирония судьбы, конечно, была чудовищной. Но иногда она преподносила и вот такие, самые настоящие сокровища.

[во дворе домика «графа» в Лакоре; несколько лет спустя]

Задний дворик дома Лунтьера в Лакоре напоминал иллюстрацию к сказке о вечной зиме. Сугробы искрились под ярким солнцем, деревья стояли в пушистых снежных шапках, а воздух был чистым и морозным. В центре этой идиллии разворачивалось настоящее буйство жизни.

Мальчик — уже подросший, но все такой же озорной — с визгом носился по снегу, швыряя снежки в алую лисицу, которая искусно уворачивалась. Найока — а это была Еления, обратившаяся в свою любимую личину — то ныряла в глубокий сугроб, пропадая из виду, то выскакивала прямо перед ним, задевая его пушистым хвостом по носу. Мальчик хохотал до слез, пытаясь поймать ее, и его смех звенел в хрустальном воздухе громче любого колокольчика.

Лунтьер стоял на крыльце, прислонившись к косяку, и с нежностью наблюдал за этой картиной. Уголки его губ были приподняты в мягкой, спокойной улыбке. Но внутри всё было иначе: там, внутри бушевал легкий, приятный и одновременно мучительный шторм. Потому что рядом с ним стояли двое людей, которых он не видел в таком формате много-много лет.

Справа — Ильфорте Брандт, Наставник академии. Его длинные платиновые волосы мягкой волной спадали на плечи, белоснежная мантия соревновалась с сугробами в своей белизне. Слева — Сиринити Брандт. Его мать. Он так давно ее не видел... Ее русые волосы развевались на зимнем ветру, а зеленые глаза, столь похожие на его собственные, с теплотой следили за бегающим по двору мальчиком. Обычно его на выходные привозил один Ильфорте, но сегодня они пришли вместе. И Лунтьер, этот Древний, видавший всякое маг, чувствовал себя на удивление взволнованным и немного потерянным.

Его размышления прервал Ильфорте, он что-то откопал в складках своей мантии и протянул Лунтьеру несколько конфет в ярких, праздничных фантиках.

— Угощайтесь, Ваше Сиятельство.

Лунтьер радостно принял угощение: это были его любимые конфеты с мятной начинкой, которые он обожал с детства и которые почему-то никто ему не покупал последнюю пару тысячелетий.

— О-о-о, спасибо! Очень их люблю, — искренне обрадовался он, уже снимая фантик.

— Знаю, — спокойно кивнул Ильфорте, глядя куда-то в сторону играющих. — Когда тебе пять лет было, ты постоянно таскал эти конфеты из ящика в моем кабинете.

Лунтьер застыл с полуразвернутой конфетой у самого рта. Рука его дрогнула, и сладкий шарик, словно в замедленной съемке, выпал из пальцев и полетел вниз.

Он обязательно упал бы на снег, если бы его не подхватила проворная рука Сиринити.

— А когда я однажды застукала тебя за этим увлекательным занятием, ты испугался и случайно превратил конфеты в мышей, — сказала она с легкой улыбкой, возвращая конфету Лунтьеру.

— Они разбежались потом по всей академии, — с наигранным, но теплым ворчанием добавил Ильфорте. — Искали их три дня, между прочим!

Лунтьер стоял, не в силах вымолвить ни слова, его сердце колотилось где-то в горле. Он смотрел то на отца, то на мать, а в ушах у него звенело.

— Было весело, — наконец, выдавил он хриплый смешок, пытаясь сохранить маску беззаботного графа.

— Да-а-а, — мечтательно протянула Сиринити, глядя в небо, словно вспоминая тех самых мышей.

— Мне — не очень! — одновременно с ней возмущенно, но уже с явной улыбкой произнес Ильфорте.

И оба они рассмеялись. Тихо, счастливо, по-семейному так. А Лунтьер шмыгнул носом и быстро заморгал, отводя взгляд в сторону. Глаза его подозрительно поблескивали на зимнем солнце, но губы растянулись в широкую, мальчишески-счастливую улыбку.

Они помнят... Они вспомнили! И пришли вместе, чтобы сказать ему об этом без слов. Чтобы подарить ему этот момент — нежный, как первый снег, и теплый, как огонь в камине.

Лунтьер сжал в ладони конфету. Она была теплой. Как и его сердце, в котором после долгой зимы наконец-то наступила оттепель.

***

Некоторое время спустя уютный панорамный ресторан в Лакоре поглотил их своим теплом и ароматами горячего айлинора и свежей выпечки. Они устроились за деревянным столиком у огромного окна,