Его обвиняемая. Рецепт помилования - Алена Шашкова
Бенджи серьезно кивает, как будто ему дали задание не меньше, чем государственной важности. Что ж… Если шадхару так хочется думать, что он раздает указания — пусть думает.
Мне кажется, или с его пальцев срывается голубая искорка и проносится мимо меня в оранжерею?
Присматриваюсь к шадхару, но Кайан делает вид, что ему наскучило общение со мной — естественно, проконтролировал, что все идет по его указке, и углубляется в документы. А Бенджи начинает носить кадки с цветами.
От мелких до действительно огромных. К сожалению, мне приходится смириться с тем, что из всего богатства сохранилась хорошо если треть. А из этой трети хорошо если половина мне знакома и не собирается кусать меня сразу после того, как отогреется.
Я окидываю взглядом кабинет и выбираю для цветов места. Бенджи, вспотевший от тяжести и старания, послушно расставляет горшки.
В кабинете начинает пахнуть сырой землей и хвоей, а еще чем-то, напоминающим запах герани. Но ее я среди цветов точно не замечаю.
— Неара? — Кайан отрывает взгляд от документов и, кажется, удивляется, обнаружив рядом с собой цветник. — Вы решили превратить мой кабинет в склад умирающих растений?
— Это выжившие растения, — отвечаю я, с удовольствием замечая его раздражение. — Лекарственные растения, между прочим, которые еще можно спасти. И которые могут спасти кого-то другого.
— Найдите им другое место, — говорит шадхар. — Я тут работаю.
— И я тут буду работать, — указываю я на лабораторию, темнеющую за аркой. — И растения мне для этого нужны. Ведь в оранжерею же мне нельзя…
Кулак шадхара сжимается, едва не смяв один из документов.
А разве я обещала, что со мной будет легко?
Бенджи как раз заносит последнюю кадку и запирает дверь. Все, теперь надо будет думать, как и на какие шиши извернуться и восстановить оранжерею. Все же кабинет — это чуть лучше, чем ничего для растений, любящих солнце и определенные условия полива и влажности воздуха.
— И как же вы будете работать, неара Торн? Судя по отчетам и документам, — Кайан заглядывает в какие-то листы перед ним, — у вас нет образования. Вы же ромашку не отличите от пупавки и перетравите половину населения.
— Сухие бумаги и чужие слова — не всегда надежный источник, шадхар, — отвечаю я. — Вам ли не знать.
— Я привык верить только делам, — произносит он.
— Тогда будьте готовы удивляться, — обещаю я.
Мы с Бенджи выходим: он — заниматься дровами и каминами, а я в спальню матери, где провела ночь. Она, в отличие от отца, любила работать у себя. Начну с последних ее записей: они подскажут, что осталось после ее смерти. А дальше… Дальше придется импровизировать.
Глава 8
Вчера, после тяжелой дороги и сюрприза с комнатой Элис, я не стала особенно сильно рассматривать спальню ее матери: побыстрее легла спать. При свете свечей и камина тени скрадывали то, что сейчас бросалось в глаза: застарелые подтеки на обоях, трещины на потолке и покоробленные местами доски паркета.
Комната небольшая, со старой тяжелой мебелью из темного дерева. Простор создают огромные окна почти в пол, как и в спальне Элис. Ставни я утром открыла, чтобы хоть чуть почувствовать наступление дня, поэтому сейчас серый хмурый свет наполняет комнату, как будто накидывая покрывало угрюмости на всю обстановку.
Я подхожу к одному из окон. Вид отсюда открывается такой, что захватывает дух, но в то же время заставляет поежиться. Поместье стоит на самом краю утеса, и сейчас внизу свинцовые волны Стального моря с грохотом разбиваются об острые скалы.
Пена взлетает на несколько метров вверх, ветер гонит клочья тумана. Безумно красиво дикой, первобытной красотой, но настолько же смертоносно.
В комнате ощутимо выстыло за ночь и утро. Если не заняться этим сейчас, то потом придется согревать все заново. Хотя совсем холодно уже не будет: мне кажется, что с того момента, как Марта зашла на кухню, дом как будто начал оживать — все же она долгие годы была его душой и бьющимся сердцем.
Но и мерзнуть сейчас не хочется. Подхожу к камину и ворошу кочергой угли. Они подернулись пеплом и едва тлеют: если оставить так, то совсем остынут. Подкидываю пару поленьев из корзины.
Дерево сухое. Даже если и было влажное вчера, то за ночь рядом с камином подсохло, поэтому от жара углей поленья быстро начинают тлеть, и вскоре на них пляшут язычки пламени.
Звук камина немного пугает, но в целом он работает нормально. Можно будет сказать Бенджи, чтобы сначала проверил остальные, а этот оставил последним. Хотя нет, последним можно оставить тот, что в комнате шадхара — ему же не холодно!
Когда пламя разгорается ровнее, я начинаю осмотр.
Изящный, дамский секретер у окна весь завален свитками и перьями с засохшими чернилами. Они хаотично валяются: видно, что кто-то копался в бумагах, не заботясь о том, что оставит за собой беспорядок.
Впрочем, далеко не надо ходить, чтобы понять, кто это был. Что отчим искал? Расписки? Накладные? Вряд ли тогда я это найду. Но я и не за этим шла. Мне нужен лабораторный журнал матери Элис, чтобы понять, с чем она работала.
Я выдвигаю ящики один за одним, и везде меня ждет неудача. В основном — хлам. Старые письма с соболезнованиями, какие-то газетные статьи, рисунки Элис. Но я точно знаю, что тетради должны быть здесь. Я хочу, чтобы они нашлись.
Осматриваю секретер со всех сторон. Справа, слева, даже под него залезаю — никакого намека на скрытые ящики. Ну так же не должно быть?!
Может, она хранила их где-то в другом месте? Я подхожу к туалетному столику с большим запыленным зеркалом. Отчим, помнится, запретил Марте убираться в этой комнате, а Элис не горела желанием сюда ходить — тяжело переживала смерть мамы.
Ну а Крауг этим, как мы видим, и воспользовался. Открываю шкатулку, которая когда-то была просто сокровищницей для Элис, а теперь в ней ровным счетом ничего