Я бы сменила дракона или Сами вы злодейки! - Мира-Мария Куприянова
И узкое лезвие ножа для бумаг с мягким скрипом прошлось по первому конверту.
«… Леди Стоун, даже не знаю, имею ли право доверить бумаге все то, что боялся доверить даже собственным мыслям долгими, темными ночами. И, тем более, не уверен, что жалкие чувства искалеченного шрамами Дракона будут интересны Вам. Но иначе я не смог бы объяснить все то, что стало причиной моей глупости и непростительной холодности, заставившей Вас пережить весь ужас недавних недель….»- начиналось первое письмо.
И с каждым словом, с каждым новым вскрытым конвертом, все больше и больше погружало меня в сложный, запутанный, местами полный нелепых опасений мир такого, казалось бы, сильного и непоколебимого мужчины.
Я читала о том, как он впервые увидел меня (ах, нет, тогда еще не меня, а настоящую Мелиссу Стоун) на балу. Как добивался ее внимания. Как терзался болью, видя ее реакцию на шрамы.
О Том, как однажды он с недоумением осознал, что реакция красавицы изменилась. Что она (простите, теперь уже точно я!) не смотрит на него с брезгливым страхом. Касается его рук, не избегает общения...
Читала о сомнениях, неверии, страхах и переживаниях.
Читала о надежде и хрупком, зарождающемся ощущении возможного счастья.
«… Вы вправе попрекнуть меня молчанием, которым я отвечал на Ваши полные нежной заботы письма и посылки, настигшие меня в Северном форте. Вправе и обижаться на то молчание. И пусть не тогда, но теперь я скажу, что никогда не был так счастлив оказаться в далеких, заснеженных краях отдаленных застав, как в те дни, когда впервые за всю свою жизнь держал в руках не бумаги, полные скупых армейских отчетов и результатов стратегического планирования, а лист, содержащий в себе лишь пару филигранно подобранных слов, написанных именно для меня самого. Игривых, двусмысленных, саркастичных. И предназначенных мне…»
«… Должно быть, Вы удивитесь. А может пожмете плечами в безразличном недоумении. Но Вы правда первая, от кого я получил подарок. Исключая далекое детство, которое пусть и прошло под рукой военной династии моих предков, но все равно наполняет мое сердце воспоминанием о заботе и настоящем доме. За исключением тех далеких лет, Вы первая, кто подарил мне подобное тепло и заботу. И я снова и снова корю себя за то, что шокированный этими забытыми ощущениями, так и не нашел в себе смелости и сил высказать Вам свою благодарность за эти ценные мгновения…»
«… Мое предательство было не в молчании на Ваш призыв о помощи. И не в письме моего адъютанта, лишь слепо и скрупулезно зафиксировавшего на бумаге тот крик отчаяния, который сорвался тогда с моих губ. Я предал Вас раньше. Когда поверил куску батиста в руках Арвела. Его словам. И самой возможности допустить мысль, что Вы могли играть мной, в то время, как выказывая смелость, достойную не каждого мужчины, Вы, слабая хрупкая девушка, делали шаги, не нашедшие достойного ответа от меня… »
«… Я не смею надеяться. Боюсь даже во снах допустить мысль, что возможно чудо и Вы найдете в себе силы простить меня. Но Клянусь Вам, что я положу всю жизнь к Вашим ногам, в надежде заслужить один только шанс хоть однажды стать вновь удостоенным Вашего взгляда, как прежде полного доверия, доброты и симпатии. Пусть даже Ваше сердце никогда более не дрогнет по отношению ко мне. Но мне довольно будет и того, что Вы позволите мне сделать целью моего существования заботу о Вас. И бездумное, одержимое стремление доставлять Вам радость с каждым Вашим вздохом…»
- Идиот, – шмыгая носом, обиженно поджимала губы я, – Вот дурак и есть. А еще дракон…
Пальцы подрагивали от переполняющих эмоций. Сердце колотилось, словно бешеное. Слезы беспрестанно катились по щекам, капая на бумагу и размывая четкие, острые углы выверенного мужского почерка.
Хрупкие ростки тщательно подавляемых чувств радостно устремились вверх, расцветая буйным цветом и обретая ясность.
Мне он нравился. Всегда нравился.
Нравилась его серьезность. Его высокомерная холодность, за которой скрывался страх быть осмеянным и не принятым.
Нравился тяжелый взгляд, принадлежащий мне одной.
Нравилась смелость, с которой он признавал ошибки и не стеснялся называть их собственными именами.
- Вот помучить бы тебя еще годик, чтобы понял, – втягивала тягучую соплю я, тщетно очищая нос в платок и снова заливаясь слезами, – Боялся он... А я как боялась в Розе на скале? И все потому, что кто-то собственные комплексы вовремя в стирку не отдал. Идиот чешуйчатый... Еще и прощения просит теперь.
«… Не надеюсь на Ваше прощение. Но прошу лишь о снисхождении выслушать исповедь. И, если Ваше сердце еще сохранило крупицы чувств ко мне, поддерживать переписку со мной те долгие десять лет, на которые я заключен в стены постылого Вам поместья «Роза на скале…»
- А? Что?! – осознание прочитанного пришло не сразу.
Я несколько раз моргнула и медленно перевернула лист, зажатый в моих руках.
Бумага была иной. Чуть более плотной. С легким, голубоватым вычурным отливом, называемым "перламутровой шлифовкой".
Излишне дорогая бумага. Излишне аккуратный почерк. Излишне вычурная подпись в конце...
Увлеченная чтением, я, машинально, успела вскрыть лишний конверт?
- Это… это же…, – сломанная печать из мерцающего изумрудного воска обожгла сетчатку искрой испуга. А, затем, заставила снова вернуться к тексту, сосредоточенно пробегаясь по строкам глазами:
«… Могу винить лишь себя. И даже Его Сиятельство генерал Сарвир, по сути, не воспринимается мной ныне как враг. Крыло... Признаться, на его месте я бы, скорее всего, довел дело до конца и разорвал горло монстру, посмевшему решиться на подобное преступление. Осознание своей вины убивает меня. И гуманность принца не восхищает теперь закованного не в стены, но в скорлупу собственного стыда. Годы, назначенные мне в качестве заключения не терзают так, как терзает совесть. А та одержимая, страстная любовь, которая расцвела в моем сердце в отношении Вас, ни в коем случае не может служить оправданием свершившемуся безумству. И, все же, я надеюсь на невозможное.
Нет, не на то, что однажды верну возможность держать Вашу руку, касаясь ее поцелуем. Не на взгляд Ваших глаз, лишенный презрения.
Лишь на пару строк, способных дать мне силы принять еще один день жалкой жизни.
На шанс, что однажды я буду не понят,