Пышка для главврача - Эвелин Найт

Пришлось идти. Спорить с Ириной Петровной — всё равно что спорить с тектонической плитой. Бесполезно и чревато последствиями.

Я надела то самое платье. Тёмно-синее, почти чёрное при искусственном освещении, но при свете отливающее глубоким сапфировым оттенком. V-образный вырез — достаточно глубокий, чтобы намекать, но не настолько, чтобы кричать. Ткань мягко обнимала талию, скользила по бёдрам, спускалась чуть ниже колена. Никаких рюшей, никаких «балахонов для пышек» — просто хорошее платье, которое сидело так, будто его сшили специально для меня. Я покрутилась перед зеркалом, и вдруг — впервые за очень долгое время — подумала: «А я ничего». Не «сойдёт для моего размера». Не «лицо симпатичное, если не смотреть ниже». Просто — красивая женщина с формами, которые в этом платье выглядят чертовски аппетитно. Я даже подмигнула своему отражению и сказала: «Ну, Кира, давай покажем этому столичному снобу, что он теряет».

Надо ли говорить, что, когда я вошла в банкетный зал, первым, кого я увидела, был он.

Артём стоял у барной стойки с бокалом минеральной воды и разговаривал с начмедом. Тёмно-серый костюм, белая рубашка с расстёгнутым воротом — без галстука, верхняя пуговица свободна, открывая ямочку между ключицами. Он что-то говорил, жестикулировал бокалом, но, заметив меня, замер на полуслове. Поставил бокал на стойку. Медленно, очень медленно обвёл меня взглядом — с головы до ног, — и я буквально увидела, как дёрнулся его кадык, когда он сглотнул. Он извинился перед начмедом, даже не глядя на него, и пошёл ко мне. Целенаправленно. Как ракета, захватившая тепловую цель.

— Добрый вечер, Кира Александровна.

— Добрый вечер, Артём Сергеевич.

Он взял мою руку и поднёс к губам, но не поцеловал — задержал в своей, глядя на меня поверх моих костяшек.

— Вы сегодня… — он сделал паузу, подбирая слово. — Сногсшибательны. Я серьёзно. Я сейчас чуть не забыл, о чём говорил с Николаем Петровичем.

— Спасибо. Вы тоже выглядите неплохо для человека, который всю неделю спал по четыре часа и оперировал как проклятый.

— Вы следите за моим графиком?

— Я слежу за расписанием операционных. По долгу службы.

— Конечно. По долгу службы.

Мы обменялись ещё несколькими светскими фразами — о погоде, о больничных новостях, о юбиляре, — но это была лишь оболочка. Тонкая плёнка цивилизованности, под которой кипело что-то гораздо более горячее, тёмное и опасное. Весь вечер я чувствовала его взгляд на себе. Каждый раз, оборачиваясь, встречалась с ним глазами. Он не танцевал, хотя несколько женщин из персонала явно намекали. Не пил алкоголь — только минералку. Не флиртовал с молоденькими интернами, которые стайками кружили вокруг нового красивого начальника, как мотыльки вокруг лампы. Он просто стоял и смотрел на меня. Ждал.

Примерно через час я вышла на балкон подышать. Зал был душным, музыка слишком громкой, а мои мысли — слишком громкими, чтобы оставаться среди людей. Прохладный осенний ветерок приятно холодил разгорячённую кожу. Город внизу мерцал огнями — жёлтые окна домов, красные габариты машин, неоновая реклама супермаркета на углу. Я облокотилась на перила и глубоко вздохнула.

— Вы замёрзнете.

Я обернулась. Конечно, он. Кто же ещё. Никто другой не стал бы выходить за мной на холодный балкон.

— Я на минуту. Подышать.

— Я тоже.

Он встал рядом, облокотившись на перила так близко, что наши плечи почти соприкасались. Мы помолчали. Ветер шевелил его волосы, и я заметила, что они немного вьются, когда не зализаны гелем, — это делало его моложе и как-то… человечнее, что ли.

— Кира, — его голос стал ниже, интимнее, — хватит бегать.

— Я не бегаю.

— Бегаете. Три дня. Я считал. И я устал бегать за вами.

— Никто не просил вас бегать. Я вообще не просила вас ничего.

— Не просили. Но я всё равно бегаю. Как идиот.

Он шагнул ближе и прижал меня к холодным металлическим перилам, упираясь руками по обе стороны от моей талии. В клетку. В капкан. В ловушку, из которой невозможно выбраться, не коснувшись его. Я должна была возмутиться, оттолкнуть его, сказать что-то едкое, остроумное, уничтожающее. Вместо этого я просто смотрела на него снизу вверх и чувствовала, как бешено колотится моё сердце.

— Я не на работе, — тихо сказал он. — Сейчас я не ваш главный врач. Сейчас я просто мужчина, который безумно, до потери сна, хочет одну невероятную женщину.

— Артём…

— Вы мне снитесь, Кира. Каждую ночь. Я просыпаюсь в три утра и не могу уснуть, потому что думаю о вас. О вашем голосе. О ваших глазах — они у вас серо-зелёные, как море перед штормом. О том, как вы кусаете губу, когда нервничаете или обдумываете сложный диагноз. Я так больше не могу. Я пробовал не думать — не получается. Пробовал думать о работе — ещё хуже, потому что на работе вы повсюду.

Его ладонь легла на мою талию — горячая, тяжёлая, уверенная. Большой палец погладил через тонкую ткань платья — медленно, чувственно, очерчивая изгиб от талии к бедру. Второй рукой он взял меня за подбородок и приподнял моё лицо так, чтобы я не могла отвести взгляд.

— Один поцелуй, — прошептал он. — Всего один. Настоящий, без дураков. Если после него ты скажешь «нет» — я отступлю. Честное слово. Клянусь.

Я ничего не успела ответить.

Его губы накрыли мои, и это было совсем не так, как в ординаторской. Медленно. Тягуче. Он целовал меня, будто пробовал на вкус дорогое вино, — смаковал, изучал, наслаждался. Его язык мягко скользнул по моей нижней губе — влажно, горячо, — и я приоткрыла рот, впуская его. Тихий, жалобный стон вырвался из моей груди, и я почувствовала, как он улыбнулся в поцелуй — удовлетворённо, по-мужски.

Его ладонь скользнула вверх по моему бедру, задирая подол платья. Пальцы коснулись обнажённой кожи над чулком — кружево, резинка, горячая плоть, — и меня будто током ударило. Я вцепилась в лацканы его пиджака, сминая дорогую ткань, не зная, то ли оттолкнуть, то ли притянуть