Пышка для главврача - Эвелин Найт

В комнате повисла та самая тишина, которую называют звенящей. Я буквально кожей ощутила, как все замерли. Перечить новому главврачу в первый же день? Кира, ты совсем берега попутала? Одно дело — просто отвечать на вопросы, другое — открыто оспаривать его назначение.

Он медленно повернулся ко мне всем корпусом. Смотрел долго, не мигая. У меня было время разглядеть его лицо: твёрдый подбородок, чуть выступающие скулы, тонкая линия губ, которые сейчас были сжаты в нейтральную, почти жёсткую линию, и глаза — серые, холодные, с едва заметными морщинками в уголках. Я уже приготовилась к тому, что сейчас он сотрёт меня в порошок, развеет над больничным двором и напишет приказ об увольнении прямо поверх моей трудовой книжки.

— Обоснованно, — сказал он вдруг. — Хорошо. Работайте по своей схеме, но сегодня к вечеру я жду от вас и кардиолога совместный письменный план коррекции. И держите меня в курсе динамики.

И всё. Отпустил. Повернулся к следующему заведующему.

Я села, чувствуя, как колотится сердце. Нет, не от страха. От чего-то другого. От того, как он на меня смотрел эти несколько секунд. Будто прицеливался. Будто изучал. Будто… примерялся. И ещё этот его взгляд — цепкий, ощупывающий, задержавшийся на моём лице дольше, чем требовала профессиональная необходимость.

Чушь. Бред. Показалось на фоне недосыпа и тройного эспрессо на пустой желудок.

После планерки я пошла в ординаторскую, собиралась писать план для Сидорова, но меня перехватила Ирина Петровна.

— Кира, тебя главный вызывает.

— В смысле — вызывает? Зачем?

— Не сказал. Просто попросил зайти, как освободишься.

Я вздохнула и поплелась по коридору. Мысленно перебирала варианты: может, хочет детальнее обсудить схему? Может, решил всё-таки устроить выволочку, но без свидетелей, чтобы не уронить авторитет? Или, может, просто хочет познакомиться поближе с врачами отделения?

Кабинет главврача находился в конце административного крыла — большая дверь с табличкой, которая ещё вчера была с фамилией прежнего начальника, а теперь красовалась новенькая: «Волков А. С.». Я постучала.

— Войдите.

Вошла. Он стоял у окна, заложив руки за спину. Без пиджака — тот висел на спинке кресла. Рубашка обтягивала плечи и спину так, что у меня на мгновение пересохло во рту. Ткань была тонкая, дорогая, и под ней отчётливо проступали мышцы — не перекачанные, как у моего бывшего фитнес-тренера, а такие, какие бывают у человека, который не в зале торчит, а занимается реальным физическим трудом. Хирурги вообще много стоят и много напрягаются. Да, именно поэтому у него такая спина. Анатомия, ничего личного. Соберись, Кира. Видела ты мужиков. У Аполлона Бельведерского тоже плечи, и ничего — стоит себе в музее, никого не трогает.

— Мелихова, проходите.

Я прошла и остановилась на безопасном, как мне казалось, расстоянии от его стола. Он повернулся и жестом указал на монитор компьютера — тот самый снимок МРТ, который я упоминала на планерке.

— Покажите мне, где именно, по-вашему, зона риска.

Я приблизилась. И тут же поняла, что безопасное расстояние было понятием растяжимым. Потому что, чтобы показать на мониторе, мне пришлось подойти почти вплотную. Он стоял слишком близко. Вернее, это я встала слишком близко, но он не отодвинулся. Его плечо почти касалось моего, и я уловила запах. Господи, ну почему от таких мужиков всегда так пахнет? Не стандартным больничным антисептиком, не дешёвым дезодорантом из супермаркета, а чем-то сложным, дорогим, древесным, с горьковатой нотой и чем-то ещё — может, сандалом или кедром. У меня голова немного поплыла. Я ткнула пальцем в монитор, стараясь, чтобы голос звучал ровно и профессионально:

— Вот здесь. Видите этот участок? Если мы добавим нагрузку диуретиками, паренхима не справится. Плюс у пациента возрастные изменения сосудистой стенки — вот здесь, здесь и здесь. Это повышает риск острого повреждения почек.

Он смотрел на экран, но я чувствовала — его внимание сместилось. Со снимка — на меня. На то, как я дышу. На изгиб моей талии под белым халатом. На мои руки с коротко подстриженными ногтями без маникюра — рабочие руки реаниматолога. На мои пальцы, всё ещё указывающие на экран. Это ощущение было таким острым, почти невыносимым, что я запнулась на полуслове.

— Я понял. Спасибо.

Он не отошёл. И я не отошла. Мы стояли слишком близко, и это «слишком» звенело между нами, как натянутая струна перед тем, как лопнуть. Я подняла глаза и встретилась с его взглядом. Серые глаза смотрели на меня — но уже не холодно, не оценивающе. Совсем по-другому. Так, как не должен смотреть начальник на подчинённую в первый рабочий день. Оценивающе — да, но с явным мужским интересом. Жадно. С толикой любопытства, от которого у меня запылали щёки и участился пульс.

— Вы свободны, Мелихова.

Я вышла из кабинета на ватных ногах. Прислонилась спиной к стене в коридоре, прижала холодные ладони к горящим щекам и выдохнула. Сердце колотилось где-то в горле.

«Только не это. Кира, ты обещала себе. Ты дала себе слово после Серёжи и его гантелей. Никаких романов на работе. Тем более — с таким. С красивым, властным, недоступным мужиком, который посмотрит на тебя, переспит, наиграется и выплюнет, как косточку от оливки. Забудь. Забудь этот взгляд. Забудь этот запах. Забудь это чёртово ощущение, будто ты стоишь на краю обрыва и хочешь шагнуть вниз».

Но забывать категорически не хотелось.

И это было самое страшное.