Мама на замену - Варя Нуан

— Я не педагог, Никита.

— Ты трепло! Сначала нанял Веру, чтобы она делала за тебя грязную работу, потом зажал ее на стройке, а когда она послала тебя с твоими подкатами — решил изобразить заботливого предка!

— Про Веру помолчи.

— А че помолчи?! Правда глаза режет?! Она придет послезавтра. Встанет у стены, отмерит линейкой свои гребаные два метра. Ей плевать на нас обоих! Она ждет двадцатого декабря, чтобы получить расчет и свалить в закат!

— Знаю.

— Знаешь?! — я вскакиваю с табурета, металлическая ножка противно скрежещет по линолеуму. — И тебе пофиг?!

— Нет, не пофиг, — произносит он глухо, понижая голос до самого дна. — Мне больно. Точно так же, тебе.

Воздух застревает в гортани колючим ежом. Глаза расширяются. Он никогда не говорил слова «больно». Десять лет я слышал: «держи удар», «соберись, тряпка», «мужики не ноют», «я все оплатил».

— Ты врешь…

— Я просрал твою мать, Никита. Позволил ей сгнить в депрессии, пока строил гребаные мосты. Потом сдал тебя бабке на восемь месяцев, не проверив, в каких условиях ты живешь.

— Заткнись…

— Я виноват перед тобой кругом. Каждым днем твоей сломанной жизни. И сейчас я стою посреди игровых автоматов, глядя на то, мой четырнадцатилетний сын сознательно топит себя в дерьме назло мне.

— Я не топлю себя!

— Топишь. Ты прогулял контрольный срез. Завуч перенесет комиссию на первое декабря. У тебя осталось две недели вместо полутора месяцев. Ты вылетишь из школы со справкой об окончании восьми классов.

— Да насрать мне на их справки!

— Мне не насрать.

Илья делает шаг вплотную ко мне. Не трогает руками. Не нависает. Стоит на расстоянии вытянутой руки:

— Поехали домой. Сядем на кухне. Будем разбирать признаки равенства треугольников.

— Ты не умеешь объяснять!

— Буду читать по слогам из учебника. Ты будешь ржать, материться, плеваться. Будем сидеть до утра, пока ты не поймешь эту гребаную геометрию.

Смотрю на его помятый воротник. На глубокую морщину между бровей. На седину, пробившуюся на висках за последний месяц. Мужчина выглядит сломленным. Выжатым. Но в его глазах нет прежнего холодного приказа. Там горит упрямое, тупое отчаяние.

— А если я пошлю тебя на три буквы прямо за столом?

— Посылай.

— А если швырну чашку в стену?

— Куплю новую.

— Ты чокнулся, пап. Реально с катушек слетел.

— Возможно. Идем к машине.

Разворачиваюсь к экрану игрового автомата. Жетонов больше нет. Делать здесь нечего. Тоска давит на виски свинцовым обручем.

— Ладно, — бурчу под нос, натягивая капюшон толстовки до самых глаз. — Поехали. Жрать хочу.

Илья медленно выдыхает, словно сбросил с плеч бетонную плиту. Он разворачивается, идет к эскалатору широкими размеренными шагами. Я плетусь сзади на расстоянии трех метров.

Спускаемся на парковку торгового комплекса.

Сырой ноябрьский сквозняк бьет под куртку. Черный внедорожник отца стоит у колонны. Фара заклеена серым скотчем, трещина на лобовом стекле расползлась паутиной в угол. Моя работа. След моей монтировки.

Отец щелкает брелоком сигнализации. Замки отщелкиваются с сухим металлическим стуком.

Открываю заднюю дверь, прыгаю на кожаный диван. В салоне пахнет холодной кожей, бензином и слабым, едва уловимым следом ее духов. Вера сидела здесь неделю назад, когда мы мчались от вокзала. Запах горького миндаля и мяты въелся в обшивку намертво.

Илья садится за руль, заводит мотор. Печка шумно выдувает теплый воздух в салон.

Машина трогается с места, плавно выруливая на скользкий выезд.

— Заедем в пиццерию? — спрашивает он, глядя в зеркало заднего вида.

— Заедем. С ветчиной возьми. И колу большую.

— Ветчину нельзя перед сном, живот прихватит.

— Ты спросил — я ответил. Не хочешь — жри свои овощи на пару.

— Возьму две мясные, — роняет он ровно, без раздражения.

Отворачиваюсь к мокрому тонированному стеклу. Фонари проспекта расплываются желтыми кляксами под каплями мокрого снега.

Внутри копошится странное, колючее чувство. Стенка дала трещину. Не упала, нет. Пропасть осталась на месте. Но он не стал орать. Не втащил мне по морде за прогул. Не стал сыпать угрозами про закрытый интернат. Приехал сам. Без охраны, без Ларисы, без Веры в качестве поводыря.

Через сорок минут мы вваливаемся в прихожую нашей квартиры.

Коробка с горячей пиццей греет руки через картон. Бросаю кроссовки у порога. Отец вешает пальто на плечики, снимает пиджак.

Проходим на кухню.

Илья достает две чистые тарелки, ставит коробку на середину мраморного острова. Наливает колу в высокий граненый стакан, пододвигает мне. Сам берет бутылку минералки.

Сажусь на высокий стул. Хватаю горячий кусок, сыр тянется длинными белыми нитями.

— Держи, — отец кладет на край стола толстую синюю тетрадь в клетку и старый деревянный транспортир. — Твоя тетрадь по геометрии.

— Где взял?

— Завуч отдала, когда я приезжал забирать документы. Сказала: ты исчерпал все лимиты.

— Выгонят?

— Если пересдашь первого декабря — оставят. Если завалишь — комиссия департамента передает личное дело в комиссию по делам несовершеннолетних.

Жую сухую корку пиццы. Аппетит пропадает. Реальность бьет обухом по темени. Первое декабря — через две с половиной недели. Срок сжался до критического предела.

— Вера знает?

— Я написал ей в мессенджер час назад.

— И че она?

— Ответила: «Приду четырнадцатого ноября по графику. Тема: синусы и косинусы в треугольниках. Время — сорок пять минут».

— Робот, — цежу сквозь зубы, швыряя недоеденную корку на тарелку. — Холодная сука.

— Она держит границы, Никита. И правильно делает.

Поднимаю на него глаза. Вглядываюсь в его лицо.

— Ты все еще сохнешь по ней?

Илья медленно ставит стакан с водой на стол:

— Ешь пиццу. Открывай страницу сорок шесть.

— Ответь прямо. Мужик ты или нет?

— Это не твое дело, Никита.

— Мое! Если ты начнешь опять лапать ее в прихожей — она свалит окончательно! А у меня первое декабря на носу!

Илья молчит секунд десять. Смотрит на свои ладони, лежащие на столешнице. Крупные, мозолистые пальцы с побелевшими костяшками.

— Я не трону ее пальцем, — произносит он раздельно, чеканя каждое слово. — Слово даю.

Смотрю на него в упор. В голосе нет фальши. Мужчина загнал свои животные хотелки в глубокую клетку ради моего последнего шанса остаться человеком.

— Ладно, — вытираю