Босс напрокат для строптивой пышки - Лея Фрост

Елизавета Андреевна поджала губы и больше не задавала мне вопросов.

После ужина была танцевальная часть. Мы с Марком кружились под медленную музыку, и я чувствовала, как напряжение постепенно отпускает.

— Ты была великолепна, — шепнул он мне на ухо. — «В отличие от некоторых матерей, которые предпочли бы видеть кого-то более фотогеничного» — это было смертельно.

— Я не должна была этого говорить, — призналась я. — Это было грубо.

— Это было честно. И папа тебя оценил. Это дорогого стоит.

— А твоя мама теперь точно меня возненавидит.

— Ничего. Переживёт. — Он прижал меня ближе. — Знаешь, я тридцать пять лет пытался соответствовать её ожиданиям. А ты за один вечер показала ей, что не собираешься прогибаться. Я тебя за это ещё больше люблю.

— Правда?

— Правда. — Он поцеловал меня в висок. — И, кажется, нам пора домой. Пока мама не придумала новую пытку.

— Да. Домой, — согласилась я. — К Толстому Лорду и без политики.

Он засмеялся и повёл меня к выходу. Елизавета Андреевна проводила нас ледяным взглядом, но я этого почти не заметила. Потому что рука Марка лежала на моей талии, и в его прикосновении было обещание.

Обещание, что домой мы едем не просто спать.

В машине он сразу притянул меня к себе.

— Я тобой горжусь, — сказал он, целуя мою шею. — И я хочу тебя. Прямо сейчас.

— Мы в машине, — слабо возразила я.

— У нас тонированные стёкла. И водитель за перегородкой.

Его рука скользнула по моему бедру, задирая подол вишнёвого платья. Пальцы коснулись кружева чулок — я надела их специально, зная, как он на них реагирует. Он застонал.

— Ты меня с ума сводишь.

— Это взаимно, — прошептала я.

Он расстегнул ремень безопасности и притянул меня к себе на колени. Мои ноги оказались по бокам от его бёдер, платье задралось до талии. Водитель тактично прибавил громкость музыки в салоне — классическое радио, кажется, Чайковский.

— Здесь неудобно, — прошептала я, хотя руки уже расстёгивали его брюки.

— Мы справимся. — Он приподнял мои бёдра, освобождая себя от ткани. — Просто опустись.

Я опустилась — медленно, чувствуя, как он заполняет меня. В тесноте салона каждое движение ощущалось острее. Я обхватила его плечи, он сжал мои ягодицы, помогая двигаться в ритме, который задавала сама машина — покачиваясь на поворотах, притормаживая на светофорах.

— Тише, — выдохнул он, когда я застонала слишком громко. — Хотя... Чайковский всё заглушит.

Я засмеялась — и смех перешёл в стон, когда он притянул меня для поцелуя. Мы целовались жадно, глубоко, пока машина мчалась по ночной Москве. И когда я кончила — с его именем на губах, вжавшись лицом в его плечо, — оркестр в динамиках как раз играл кульминацию «Вальса цветов».

— Это было... очень патриотично, — прошептала я, всё ещё дрожа.

— Чайковский, Москва, секс в машине. Куда уж патриотичнее. — Он улыбнулся и поцеловал меня в лоб. — Приехали.

Водитель, выходя открыть нам дверь, сохранял каменное лицо. Я не знала, сколько он слышал и что понял, но решила дать ему щедрые чаевые. Когда-нибудь. Когда перестану краснеть.

Дома нас встретил Толстый Лорд. Он сидел на пороге спальни и смотрел с таким выражением, будто мы отсутствовали не вечер, а как минимум неделю.

— Он нас осуждает, — заметил Марк.

— Он всегда осуждает. Это его работа.

Мы рухнули в постель, даже не раздеваясь до конца. Марк обнял меня, и я прижалась к нему, чувствуя, как уходит напряжение этого вечера.

— Спасибо, — прошептал он.

— За что?

— За то, что была собой. За то, что не испугалась моей матери. За то, что в машине... в общем, за всё.

— Это было нетрудно. — Я погладила его по щеке. — Знаешь, я думала, что этот вечер будет самым страшным в моей жизни. А оказалось — почти приятным.

— Почти?

— Ну, твоя мама всё-таки меня невзлюбила.

— Это временно. Она умная женщина, просто ей нужно время, чтобы перестроиться. Она привыкла, что я играю по её правилам. А теперь всё изменилось.

— Из-за меня?

— Из-за нас. — Он поцеловал меня. — И я ни о чём не жалею.

Я закрыла глаза, вдыхая его запах. За стеной мурлыкал Толстый Лорд. За окном мерцали огни ночного города. И в этот момент я была абсолютно, совершенно, непростительно счастлива.

Но где-то на задворках сознания билась мысль: счастье не бывает долгим. И если всё слишком хорошо — значит, скоро что-то случится.