Доклад без правил - Матильда Старр

Неужели она решила, что я влюбилась в Элмерза, и поэтому готова писать за него весь доклад просто так, по доброй воле? Что за чушь! Во-первых это было распоряжение профессора, а во-вторых…

— И вовсе он мне не нравится! С чего бы вдруг ему мне нравиться!

Синти только покачала головой.

Ну да. Новое платье и помада на губах явно свидетельствовали не в мою пользу… А я ведь просто задумалась!

— Просто будь осторожна, — сказала она наконец. — Ладно?

* * *

Кажется, я начинала захаживать в мужское общежитие как к себе домой. На этот раз я даже приветливо поздоровалась с усатым комендантом, а тот в ответ лишь степенно кивнул, будто моё присутствие здесь давно стало для него делом привычным. Кое-кто из студентов, попавшихся навстречу в холле, смотрел на меня с нескрываемым интересом, кто-то приглушенно зашептался, и я не могла с уверенностью сказать, что послужило причиной — то ли свежий выпуск «Сплетника», уже наверняка облетевший всю академию, то ли моя неудавшаяся попытка ограбления, свидетели которой тут явно имелись.

Я поднялась на третий этаж уже знакомой дорогой и, свернув в коридор, резко остановилась.

Элмерза стоял у двери в комнату и он был не один. Его собеседника я узнала легко, хоть никогда раньше не видела — фамильное сходство было очевидно. Только черты чуть тяжелее, чуть жёстче, будто годы стерли с этого лица всякую мягкость, да фигура крупнее и внушительнее.

Он говорил — негромко, но с такой ледяной интонацией, что даже на расстоянии в несколько шагов мне стало не по себе, я почувствовала, что замерзаю.

— …несерьезный, безответственный, только вечеринки на уме. И вот, наконец, взялся хоть за что-то похожее на настоящее дело — за научную работу, — и что же выясняется? Даже тут умудрился сжульничать. Работаешь вместе с девчонкой-отличницей, присваиваешь себе чужие заслуги, лишь бы не напрягаться самому.

Я замерла в тени коридора, чувствуя, как внутри разгорается уже знакомое сегодня возмущение. Сначала «Сплетник» со своей мерзкой заметкой, теперь ещё и родной отец, повторяющий, по сути, то же самое!

Грей молчал. Не оправдывался, не спорил — просто стоял, глядя в пол с каменным лицом, и это почему-то задело меня сильнее, чем сами слова отца.

Не раздумывая больше ни секунды, я вышла из тени.

— Вы не правы, — сказала я твёрдо. — Все совершенно не так!

Отец и сын одновременно повернулись в мою сторону — и на лицах отразилось совершенно одинаковое изумление.

— Вы несправедливы, — сказала я, глядя прямо на Элмерза-старшего, и голос мой звучал куда увереннее, чем я сама от себя ожидала. — Мы работаем над докладом на равных. Его вклад важен, и говорить, что он просто примазывается к чужому результату, — значит вообще не понимать, что происходит!

Элмерз-старший медленно повернул голову в мою сторону — ровно настолько, чтобы увидеть меня, так смотрят не на равного собеседника, а на предмет обстановки, который неожиданно позволил себе заговорить.

Он не ответил мне ни словом и перевёл взгляд на сына.

— Даже этого не смог сделать сам, — произнёс он с презрением. — Даже тут тебе понадобилось заступничество девчонки!

Он больше ничего не добавил. Развернулся и зашагал прочь по коридору.

Я взглянула на Грея — и не узнала его. Ни следа привычной насмешливости на лице, ни тени высокомерия — оно вдруг стало совершенно неподвижным, будто застывшим. Взгляд был устремлён в пустоту перед собой, будто он всё ещё слышал эти обидные слова, снова и снова, а пальцы, вцепившиеся в дверную ручку, побелели от напряжения.

Он толкнул дверь и вошёл в комнату, не оглянувшись.

Я замерла в коридоре, чувствуя, как внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия. Оставить всё как есть, недосказанным, было решительно невыносимо, и я, помедлив ровно секунду, шагнула следом за ним, прикрыв за собой дверь.

— Наверное, мне не стоило вмешиваться, — сказала я.

Он развернулся так резко, что я не успела ни отступить, ни договорить хоть что-то ещё. В следующее мгновение моя спина уперлась в стену, а он оказался прямо передо мной — так близко, что я различала каждую морщинку на переносице, каждую тень от ресниц. Листки, которые я всё ещё сжимала в руках, выскользнули из пальцев и разлетелись по полу.

— Не стоило, — процедил он, и в глазах у него полыхал настоящий гнев.

Я перевела дух, чувствуя, как воздух между нами становится густым, почти осязаемым. Его дыхание касалось моей щеки — горячее, обжигающее — и от этой близости внутри стало как-то странно: одновременно страшно и почему-то сладко, будто я стояла на самом краю обрыва…

Лицо его вдруг переменилось. Ярость, ещё секунду назад искажавшая черты, стремительно отступала, уступая место чему-то совсем иному — тяжелому, тёмному, куда более опасному в своей тишине. Зрачки расширились почти до самого края радужки, взгляд соскользнул с моих глаз на губы и замер там на одно долгое мгновение.

А потом он поцеловал меня.

Я не сразу поняла, что произошло. Тело среагировало раньше разума — дыхание перехватило, я замерла. Он целовал жёстко, почти требовательно, и в этом было что-то от той же ярости, с которой он минуту назад цедил слова.

Несколько долгих мгновения стояла, оглушенная, а потом неожиданно даже для меня само губы дрогнули — и этого оказалось достаточно: он расценил это движение как ответ, притянул меня ещё ближе, и я, вместо того чтобы отшатнуться, качнулась ему навстречу.

Дальше уже не было ни мыслей, ни решений — только ощущения, идущие одно за другим быстрее, чем я успевала их осмыслить: тепло его рук сквозь тонкую ткань, чужое дыхание, смешавшееся с моим. Сколько это длилось, я не знаю.

Когда он отстранился — так же внезапно, как начал, — мир вернулся не сразу. Сначала звук: где-то за окном перекликались студенты. Потом свет — тусклый, вечерний, льющийся сквозь неплотно задёрнутые шторы. И только затем — ясность, обрушившаяся разом, будто ведро холодной воды.

Что я делаю?

Я пришла сюда совершенно не для этого. И я не собиралась…

Боги, что я наделала.

Я отшатнулась, не глядя ему в глаза, пробормотала что-то невнятное — то ли извинение, то ли вовсе бессмыслицу — и бросилась к двери. Пронеслась по коридору, слетела вниз по лестнице, и только оказавшись на улице, в прохладном вечернем воздухе, наконец остановилась, хватая ртом воздух.

И только когда вернулась в свою комнату, поняла — и мои практические наработки, и с таким трудом