Хозяин серебряного леса - Ната Лакомка

— Можно я прикоснусь к тебе? — спросил колдун негромко.

— Угу, — ответила я и закрыла глаза, словно бросаясь в реку с крутого обрыва.

Тяжёлая мужская ладонь легла мне на макушку, будто меня придавило серебряной плитой. Я чуть вздрогнула, но не шевельнулась, и глаза не открыла, ожидая, что будет дальше.

Дальше рука легко скользнула по моим волосам — не зарываясь в пряди, только провела от верха до низа.

Потом колдун положил руку мне на плечо, и я снова ощутила его силу. Такой вполне может свернуть шею одним небрежным движением. А он, как раз коснулся моей шеи.

Провёл чуть выше, дотронулся кончиками пальцев до моего подбородка, прочертил овал лица, потом погладил мой лоб, брови, указательным пальцем скользнул от переносицы к кончику носа. Поколебался и обвёл мой рот. Легко обвёл, как муравьишка пробежал. У меня зачесались губы, и когда колдун убрал руку, я не утерпела и потёрлась губами о свою ладонь, приоткрывая один глаз.

Тёмные глаза колдуна смотрели поверх моей головы, на губах застыла полуулыбка.

Губы были яркие, пунцово-алые. Я загляделась на них, потому что они были красивые. Молодые, с чётким контуром, с глубокими уголками — будто Господ Бог, вырезая их, чуть заглубил стамеску, чтобы придать задора и веселья. Такие губы должны улыбаться. И с таким ртом надо хохотать от души. А не смеяться невесёлым смехом, как смеётся колдун. То есть — господин Элейв.

— Какого цвета у тебя волосы? — спросил он вдруг.

— Рыжая, — ответила я, продолжая рассматривать его губы.

Мюсла говорила, что самое противное, что ждать от мужика — это когда он лезет целоваться. Присасывается ртом ко рту, как пиявка. Но вот я глядела на мужчину, стоявшего передо мной, и не испытывала отвращения, как от пиявок. Наоборот… Мне тоже захотелось погладить его губы. Интересно, они твёрдые или мягкие? И ещё интересно…

— Ты рыжая, как лиса, или волосы красноватого оттенка? — новый вопрос отвлёк меня от размышлений о твёрдости и мягкости.

— Как лиса, — сказала я, немного подумав.

— Как лисий мех… — произнёс колдун негромко. — И они у тебя пушистые… А какого цвета у тебя глаза?

— Говорят, зелёные, — ответила я не очень уверенно.

— Не знаешь, какого цвета у тебя глаза? — он засмеялся, и на этот раз смех был не извиняющимся, не грустным, а почти настоящим смехом. — Ты себя в зеркале видела?

— Один раз, — честно призналась я. — Но при свечах цвет глаз не разобрать.

— Надо было сказать Килби, чтобы купил тебе зеркало, — господин Элейв нашарил позади кресло и сел. — Ничего, Сильвия, мы всё наверстаем.

— Что наверстаем? — переспросила я, не понимая, почему он опять сел, и что мне теперь надо делать.

— Зеркало, красивые платья, — сказал колдун, и было видно, что он увлечён какой-то мыслью, прямо весь загорелся. — Ты научишься писать, читать, Сильвия. Узнаешь этот мир дальше, чем какой-то захолустный трактир. И надеюсь, что память к тебе вернётся… Должна вернуться. В этом мире есть вселенская справедливость. Я в это верю.

— Чего? — переспросила я неловко, потому что ничего не поняла.

— Всё будет хорошо, — сказал он так, будто я нуждалась в утешениях, и добавил: — Ты всё сделала, что хотела? Пока Килби не вернулся, хочешь прогуляемся вокруг дома?

Впервые на моей памяти мне предлагали бездельничать днём. Но я согласилась. Хотелось посмотреть на серебряный лес при свете солнца. В первый раз я была слишком испугана, во второй раз — когда шла по лесу с колдуном и его слугой — было уже темно. Зато сейчас солнце светило в полную силу. Играло на каждом серебряном листике, пуская солнечные пятна даже в мрачный каменный дом.

Я взяла колдуна под руку, не дожидаясь, пока он меня попросит об этом, и мы вышли сначала во двор, а потом пошли по лесу вокруг дома.

Было тепло, и по лесу гулял ветер. Не очень сильный — так, ветерок. Он колыхал серебряные листья на серебряных деревьях, и всюду слышался тонкий мелодичный звон. Иногда то один лист, то другой срывались с веток и падали, кружась, на землю. Солнце вспыхивало на них белой вспышкой. Это было очень красиво.

Всё это было странно. Научит читать, писать… Зачем мне это? Ну, красивые платья — понятно. А почему он только погладил меня? Ведь хотел прикоснуться… А Мюсла говорила…

— Ты красивая, — сказал колдун, и я встрепенулась. — У тебя немного крупноватые черты лица, но ровные и правильные. И кожа нежная. Большие глаза, мягкие волосы. Ты красивая.

— М-м… — промычала я, не зная, что ответить.

— Ты совсем не помнишь, как попала в трактир?

— Меня выловили в реке…

— Ты упала в реку?

— Наверное.

— Ты боишься реки?

— Нет, — ответила я, опять подумав.

Я давно столько не думала. Тем более — о своём прошлом. Сначала — думала. Пыталась что-то вспомнить. Даже копила грошики, чтобы сходить к гадалке — может, она что-то увидит в своём хрустальном шаре. Но гадалка болтала обычные глупости — будет у тебя красивый и видный мужчина, будешь ходить в шёлковых туфельках с изумрудным ожерельем на шее, и важные люди будут тебе кланяться. Фу, враньё.

Но трактир умел отбить привычку думать. Я размышляла о прошлом всё меньше, а потом и вовсе перестала. Были занятия поважнее. Думать, что поесть. Где поспать. Как спрятаться от хозяйки Бергит или пьяного постояльца.

Вспомнив про Бергит, я рискнула спросить:

— Вы превратили пятерых людей в серебряные статуи. Это могут приравнять к убийствам. Тогда судья-бейлив начнёт расследование…

— Не беспокойся об этом, — сказал колдун, подставляя лицо солнечному свету. — Как начнёт, так и прекратит. Мне жаль, что так получилось, но эти люди сами виноваты. И они не были к тебе добры. А ты всё равно за них переживаешь?

Я чуть было не сказала, что мне на них плевать, и переживаю я за него, но спросила о другом:

— Толстый Торстен ударил вас ножом, господин. И я порезала вашу руку…

— Это ерунда, — он тут же показал мне предплечье, на котором не было ни царапинки. — Я неуязвим для оружия. Ткнёшь меня ножом ещё раз — даже не замечу.

— Вы сильный маг… — произнесла я растерянно.

— А ты вдруг перестала заикаться, — сказал он.

И правда. Как я не заметила? Я резко остановилась, и колдун остановился тоже.

— Ты притворялась с заиканием или оно само прошло? — спросил он.