Хозяин серебряного леса - Ната Лакомка

«Всё, к чему я прикасаюсь, против моей воли превращается в серебро», — а это он говорил мне.

Ну и дура же я.

Если ночью он дотронется до одеяла или одежды — они тоже превратятся в серебро. И скуют его, как панцирь.

Наручники — это не для разврата, это меры предосторожности…

Ключ от дома был у меня, надо хватать книгу и бежать, но я продолжала стоять возле постели, разглядывая спящего.

Сначала я подумала, что ему пятьдесят лет…

Наверное, от страха толком не разглядела.

Конечно, ему не пятьдесят. И не сорок. Он сказал, что тридцать три. Но теперь я бы и тридцати не дала, несмотря на бороду. Не больше тридцати лет. Уже нет юношеской тонкости и хрупкости, но ещё нет зрелой кряжистости. Мужчина в самом расцвете сил. И красивый…

Я с удивлением прислушалась к своим мыслям и чувствам.

Впервые мужчина не пугал меня. И не потому что был привязан.

В трактире Толстого Торстена я насмотрелась такого, что знала — хуже мужчины зверя нет. А этот… Он какой-то не такой, как все те… Когда я смотрела на него, мне было… хорошо и грустно.

Может, колдуны все не такие?

Всё понятно — он красивый и слепой. Поэтому мне его жалко. Всегда жалко, когда молодые и красивые увечны. Это несправедливо.

За шесть лет жизни в трактире я поняла ещё одну вещь — в этом мире много несправедливости. Например, почему когда я разбивала чашку, её записывали в мой долг, как три серебряных монеты, хотя кружка была старая и треснутая, и стоила, самое большое — два медяка? Или почему когда «дочки» всю ночь напролёт ублажали заезжих, то две трети заработка забирал Толстый Торстейн, хотя снять комнату в трактире можно было за серебряную монету, а девчонки брали за ночь три монеты. Почему им приходилось отдавать две?

И вот теперь я остро почувствовала несправедливость в отношении колдуна.

Элейв. Он сказал, что его зовут Элейв.

Красивое и грустное имя. Оно означает «оставленный счастьем». Зачем так называть детей? Как будто предрекаешь им несчастливую судьбу.

А он назвал меня Сильвией. Это тоже красивое имя. И ещё благородное. Оно означает «серебро». Зачем было называть меня благородным именем? Но, сказать по правде, оно нравилось мне больше, чем Выдра. Имя Сильвия падало на слух, как капелька дождя. В нём были прохлада, нежность, шелест листвы. А Выдра — она и есть выдра. Водяная крыса. Что с неё возьмёшь.

Тут он снова пошевелился — передвинулся на другую сторону, дёрнул во сне рукой, но кожаный наручник удержал. Я затаила дыхание, а потом услышала сдавленный стон — сквозь зубы, как от затаённой боли. Может, он болен? Ну да, болен — он же слепой…

Но какое мне дело до его болезней? Надо уходить…

В это время колдун вздрогнул всем телом и… открыл глаза, посмотрев прямо на меня.

Я едва не шарахнулась, но вовремя вспомнила, что он меня не видит. Зато может услышать. Поэтому я задержала дыхание и замерла, боясь пошевелиться.

Давно могла бежать по лесу, с серебром под мышкой. Зачем я подошла к кровати? Зачем?

Теперь надо ждать, пока он снова уснёт…

Но колдун, похоже, спать не собирался. Он беспокойно зашевелился, взгляд его бесцельно блуждал, а сам он пытался сесть. Когда ему это удалось, он потянулся и ухватил зубами какой-то ремешок, свисавший из-под балдахина.

Потянул и… наручники отпустили его, развязавшись каким-то хитрым образом.

Забыв, как дышать, я отступила на шаг, и очень вовремя это сделала, потому что колдун уже спустил ноги с постели.

Промедли я чуть-чуть — и мы бы с ним столкнулись.

Я осторожно выдохнула и отступила ещё на шаг — но сглупила, отошла не к двери, а к противоположной стене, до боли сжимая ключ в ладони.

Почему он проснулся? Неужели, я его разбудила?

Колдун посидел на постели, опустив лохматую голову, потом шумно вздохнул, потерев лицо ладонями, и поднялся.

Ну ясно, решил прогуляться до нужника. Пусть идёт.

Только я напрасно надеялась, что колдун выйдет из комнаты. Пошёл не к двери, а к столу, с которого я взяла книгу. У меня холодные мурашки пробежали вдоль спины. Неужели, почувствовал, что я украла книгу?..

Но колдун не стал ощупывать стол, а всего лишь опёрся на столешницу и снова тяжело вздохнул. Почти простонал.

Теперь он находился совсем близко. Если протянуть руку, можно было коснуться его плеча. Коснуться и спросить — нужна ли помощь.

Глупые мысли… Я уже предлагала ему помощь. Когда приняла за бродягу и решила спасти. А он испугался вовсе не меня… Он испугался… Испугался, что превратит меня в серебряную статую… Но я не превратилась… Почему?.. Что во мне такого особенного?

Я видела, как пальцы колдуна вцепились в край столешницы. Словно хотели его сломать. Только как сломаешь серебро? Да ещё когда оно такой толстой плитой. Но чего он стонет-то?..

Колдун как-то странно сгорбился, потом выпрямился, запрокинув голову, потом снова сгорбился, и тут я поняла, что с ним было не так.

Я видела такое в трактире, и ошибаться не могла. То, как колдун вздохнул, как подвинул бёдрами — всё это говорило о неутолённом мужском желании.

Вот оно. То, чего я боялась.

Сейчас потащится в мою комнату…

Успею ли я убежать? А может…

Я повела глазами по сторонам, потом осторожно наклонилась и подняла серебряное полено. Надо ударить колдуна по голове. А потом — прочь отсюда.

Главное, чтобы он меня не услышал, пока буду подходить. Я сделала острожный шаг, потом ещё шаг.

Колдун ничего не подозревал. Всё так же стоял, оперевшись о стол, и тяжело и рвано дышал. Я придвинулась к нему ещё, и тут он выпрямился и взялся за большую серебряную пряжку на поясе.

Что-то тихо щёлкнуло, и пряжка с хитрым замочком открылась. Колдун потянул её, распуская ремень, а потом потряс ногой, позволяя штанам свалиться до щиколоток, и переступил через них. Теперь он стоял в одной рубашке, повернувшись ко мне боком.

Стали видны ноги — ровные, мощные, как колонны, с выпуклыми мышцами на икрах и ляжках. До этого мешковатые штаны скрывали их, а теперь мне совсем некстати подумалось, что у колдунов не должно быть таких ног. Такие ноги — они должны быть лишь у воинов. А колдуны — они ведь за столом сидят,