Поспеши, Юлиус! - Борис Герцензон

Купец задумался и почесал затылок.

— Возьми четвертную бумажку вместо позора, — сказал он.

— А сам проиграю? Ведь четвертной я тебе не могу отдать. Значит, надо вровень. Только через бескорыстие мое такое мне насчет игры и понятие. А буду деньги брать — ходы потеряю. Ты выиграешь — бери с меня славу; я выиграю — позор мне твой подай.

— Дай мне две шашки вперед — согласен.

— Ешь! — отрезал Бобер.

Сели играть на задней галерее лавки. Шашечницей служила та же скамейка, на которой сидели. На ней были нарисованы квадраты. Вокруг игроков столпился народ. Играли молча. Купец долго обдумывал ходы и при этом грыз шашку. Было во всем этом что-то торжественное. Немец-агент сунулся было опять к купцу с предложением товара, но его остановили приказчики.

— Что вы! Да ведь он теперь без дальнего разговора вдарит по сусалам!

Немец отошел и захорохорился.

— Ударит, так ведь и в тюрьме посидит, — сказал он.

— А что же ему тюрьма? Из-за шашек он и в тюрьму готов. Он вон по ночам вскакивает, расставляет шашки и ходы делает. Пронзительнее его насчет шашек и не сыщешь, — отвечали ему.

Счастье колебалось на сторону купца. Он улыбался и даже потел. Невзирая на мороз, его ударило в жар.

— Выиграю с тебя, Бобер, шапку тебе хорошую бобровую подарю, — сказал купец.

— Подарок примем, а корыстный выигрыш — ни-ни! — отвечал Бобер.

Вдруг необдуманный ход, и Бобер начал «есть» шашки купца. Купец побледнел.

— Садись, ваше степенство, к стенке, — сказал Бобер и задвинул шашками шашку купца. После этого партия кончилась быстро. Купец проиграл.

— Молодцы! Давайте салазки! — кричал Бобер.

— Прикажете, Федосей Амосыч? — спросили окружающие игроков.

— Давайте, — еле произнес купец.

Подали салазки. Бобер сел в них. Купец взялся за веревку и повез Бобра по двору рынка, мимо лавок. Он то краснел, то бледнел, и на глазах его были слезы. Бобер сидел важно, но вдруг крикнул:

— Ура! Именитого купца обыграл и теперь позором его тешусь».

К выдающимся мастерам первой половины XIX века принадлежали И. П. Хромой (он же Хромых) и Д. Я. Яковлев. Оба они были известны на всю Москву. Особенно прославился своей виртуозной игрой первый. О замечательном умении этих русских мастеров-самородков дошли до нас преимущественно устные предания. Лишь незначительная часть воспоминаний, записанная со слов их современников, была опубликована в шахматных журналах прошлого века.

И. Фоглер — в своей книге «Руководство к изучению шашечной игры», изданной в Москве в 1881 году, писал, что Хромой и Яковлев являлись замечательными аналитиками. «Господа Хромых и Яковлев с такой точностью анализировали шашечную игру, что после сделанных в играемой партии трех или четырех ходов с обеих сторон могли без ошибки сказать, кто должен выиграть и кто — проиграть. К сожалению, прекрасный труд Хромых и Яковлева пропал бесследно.

О жизни этих корифеев русского шашечного искусства нам известно только следующее: До 1812 года И. П. Хромой имел небольшую лавочку в Гостином дворе, а Д. Я. Яковлев был зажиточным мещанином, но из-за страсти к шашкам первый проторговал свою лавочку, а другой вконец прожился, и в 1849 году они оба впали в нужду.

Дмитрий Яковлев хаживал преимущественно по кабакам, по трактирам, ютился у знакомых маркеров. Ходил зиму и лето в дырявой чуйке, подпоясанной кушаком, и в ваточном засаленном картузе. Играли с ним не иначе, как в 11 шашек, т. е. снимали у него одну.

Иван Петров Хромой выглядел гораздо приличнее. Одевался он в длинный немецкий сюртук, сапоги по колено, под ваксу, носил старомодную черную пуховую шляпу с высокой тульей и широкими полями, которая от времени и засалениости получила вид кожаной. Простая палка с деревянным костыльком была с ним неразлучна, по причине его хромоты (поэтому он и получил прозвище Хромой). Настоящая его фамилия была Селезнев. Роста меньше среднего, лицо имел выразительное, нос кверху рожком, глаза серо-голубые, быстрые и плутоватые, лоб открытый, большой. Личность же Дмитрия Яковлева была дюжинная, фигура всегда понурая и мрачная и только во время игры воодушевлявшаяся.

По игре они были равносильны, а в конечных розыгрышах Дмитрий Яковлев даже выше, но зато первоначальная постановка игр у Хромого была искуснее выработана и тверже, так что после 4 или 5 ходов ваша игра кажется хороша и не видно ничего дурного для вас, а выходит после, что вы попали на одну из таких выработанных им игр, что решительно, каким вариантом вы ни играйте, — везде проиграна.

Сам Хромой относился с уважением к Дмитрию Яковлеву и его игре и называл его: «твердыня-игрок». (Эти воспоминания о первых русских шашечных мастерах были помещены в журнале «Всемирная иллюстрация» за 1872 год, № 165).

Иван Хромой и Дмитрий Яковлев умерли в середине прошлого столетия.

Читая воспоминания о первых русских мастерах шашечной игры, мы довольно близко знакомимся с нравами 40–50-х годов прошлого века и убеждаемся, что в условиях царской России даже такие талантливые самородки, как Иван Хромой и Дмитрий Яковлев, вынуждены были влачить жалкое существование, скитаясь по трактирам и кабакам, добывая себе пропитание игрой на деньги. Такова была судьба первых русских «искусников» шашечной игры.

В Петербурге сильнейшим игроком был А. П. Попов. С ним часто встречался за доской известный шахматист А. Д. Петров.

«Странно казалось, — писал Петров, — что, играя в шахматы лучше его, я проигрывал ему в простые шашки, когда расчет в сих последних проще и нет таких комбинаций, как в шахматах. Но простые ташки имеют свои тонкости».

В сороковых годах Попов переехал в Москву. Там ему пришлось встретиться за шашечной доской с очень сильными мастерами. В письме к своему старому партнеру А. Д. Петрову он рассказывал о сильнейшем шашисте Москвы. Этим шашистом был известный уже нам Иван Петрович Селезнев, по прозвищу Хромой.

Вот что писал Попов:

«Милостивый государь Александр Дмитриевич! Вашему Высокородию доношу, что я имел случай видеть в Москве славных шашечных игроков и с первейшим из них постарался познакомиться покороче. Это московский меценат Иван Петрович Селезнев. И он меня полюбил и был по приглашению моему несколько раз у меня на квартире. Играли мы с ним игр по 30-ти во всякий присяд, и я, бравши у него ничью, проигрывал ему по целковому (каждая игра была по пятачку серебряному и то — для меня, а с богачами иными он играет по золотому игру), — ибо редко весьма удавалось и ничью выиграть.

...Из всей Москвы только двое не берут у него ничью, но наравне держаться с ним не могут и