Боб Шоу - Миллион завтра. На последнем берегу. Космический врач

— В самом деле?

— В самом деле.

— Вступила на дорогу добродетели или чего-то другого?

— Скорее, чего-то другого, — сказала Мойра. — Я перестала пить дома и сейчас пью только на больших приемах или в мужском обществе. Но, в сущности, даже это мне надоело.

— Потому что тебя больше не интересуют мужчины, правда, котик? Больше нет? Только Дуайт Тауэрс?

— Да, — ответила девушка. — Только Дуайт Тауэрс.

— Ты не думаешь выходить замуж? Девушка вглядывалась в огонь.

— Я бы хотела, — спокойно сказала она. — Хотела бы иметь все то, что имеешь ты. Но это невозможно.

— Ты не можешь выйти за Дуайта?

— Нет.

— Ты же наверняка ему нравишься.

— Да, — сказала Мойра. — И даже очень.

— Значит, он бы на тебе женился.

Девушка покачала головой.

— Он никогда этого не сделает. Понимаешь, он уже женат. В Америке у него жена и двое детей. Мэри удивленно уставилась на нее.

— Дорогая, это невозможно. Все они мертвы.

— Он считает по-другому, — утомленно объяснила Мойра. — Думает, что в сентябре вернется к ним в свой родной город Мистик. — Она помолчала. — Все мы немного сходим с ума, каждый по-своему. Он — вот так.

— Ты хочешь сказать, он действительно думает, что его жена еще жива?

— Не знаю. Впрочем, скорее, нет, не думает. Он знает, что умрет в сентябре, и думает, что после смерти встретится с ними дома… С Шарон, Дуайтом-младшим и Элен. Даже покупает для них подарки.

— Но если он так думает, то зачем целовал тебя? — недоумевала Мэри.

— Потому что я обещала ему помощь в поисках этих подарков. Мэри вскочила на ноги.

— Я хочу выпить, — решительно сказала она. — Да и тебе это пойдет на пользу.

Она принесла коньяк и, когда они сели с рюмками в руках, сказала:

— Это должно быть странно — ревность к умершей женщине. Глядя на огонь, Мойра выпила глоток коньяка.

— Я не ревную к ней, — сказала она наконец. — Пожалуй, нет. Ее зовут Шарон, как в Библии. Я бы хотела с нею познакомиться. Наверное, это чудесная женщина. Понимаешь, он такой практичный…

— И ты не хочешь выйти за него замуж? Девушка долго молчала.

— Не знаю, — решилась она наконец. — Не знаю, хочу ли. Если бы не все это… я делала бы все, чтобы увести его у нее. Думаю, что никогда и ни с кем другим я не буду счастлива. Да и времени осталось слишком мало.

— Еще три-четыре месяца, — сказала Мэри. — Я как-то видела мотто, знаешь, такую табличку, которую вешают на стену, чтобы поднимала настроение. Там было: «Не расстраивайся… это может вовсе не наступить».

— А по-моему, это наступит, и уже очень скоро, — сказала Мойра. Она взяла кочергу и принялась шевелить дрова. — Будь перед нами вся жизнь, все было бы иначе. Был бы смысл подложить ей свинью, если бы это означало любовь Дуайта и дом, и детей, и все остальное. Я пошла бы на все, если бы знала, что есть такая возможность. Но делать это, чтобы три месяца получать удовольствие, а потом — ничего… это совсем другое дело. Может, я и испорчена, но не до такой же степени. — Она подняла голову и улыбнулась Мэри. — Сомневаюсь, что можно успеть сделать это за такое короткое время. И потом, он бы должен был перед ней исповедоваться.

— О, Боже, — вздохнула Мэри. — Трудное дело.

— Труднее некуда, — согласилась Мойра. — Я чувствую, что умру старой девой.

— Это бессмысленно, но в последнее время все не имеет смысла. Питер… — Она замолчала.

— Что, Питер? — заинтересовалась девушка.

— Не знаю. Это было просто безумие… — Мэри беспокойно шевельнулась.

— Что было? Скажи мне.

— Ты когда-нибудь убила кого-нибудь?

— Я? Пока нет. Но иногда хотела, особенно наших сельских телефонисток.

— Да нет, я серьезно, Это страшный грех — убить кого-то, правда? За это идут в ад.

— Не знаю. Кажется, да. А кого ты хочешь убить? Молодая мать ответила бесцветным голосом:

— Питер сказал, что, может быть, мне придется убить Дженнифер. — Слеза скатилась по ее щеке.

Мойра наклонилась к ней и коснулась ее руки.

— Этого не могло быть, дорогая. Ты его плохо поняла. Мэри покачала головой.

— Я хорошо его поняла, — прорыдала она. — Он сказал, что, может, мне придется это сделать… и объяснил как. — Теперь слезы полились ручьем.

Мойра прижала ее к себе и принялась успокаивать, а потом постепенно узнала обо всем. Сначала она не поверила, но потом решила, что это может быть правдой. В конце концов обе женщины пошли в ванную, и Мэри показала красные коробочки в шкафчике.

— Я уже об этом слышала, — серьезно сказала Мойра, — но не думала, что все так серьезно…

Мир потихоньку начинал сходить с ума.

— Я не могла бы сделать этого сама, — прошептала Мэри. — Как бы она ни болела… Если Питера здесь не будет… если со «Скорпионом» что-нибудь случится… ты придешь и поможешь мне, Мойра? Прошу тебя.

— Конечно, приду, — мягко сказала девушка. — Конечно, я помогу тебе. Но Питер наверняка будет здесь. Они вернутся, Дуайт обязательно приведет корабль. — Она вынула носовой платок и подала его Мэри. — Вытри слезы и заварим себе чаю. Я поставлю чайник.

Спустя восемнадцать дней подводная лодка Соединенных Штатов «Скорпион» всплыла уже в чистом воздухе на тридцать первом градусе южной широты, недалеко от острова Норфолк. У выхода в Тасманово море погода была холодная, над головой шли облака, палубу заливали волны. Дуайт мог выпускать команду только на навигационный мостик, по восемь человек за раз. Каждый из них выходил туда бледный и дрожащий, сжимаясь под ударами дождя и водяной пыли. Корабль плыл против ветра почти целый день, чтобы каждый подышал свежим воздухом выделенные ему полчаса, но лишь немногие выдерживали на мостике так долго.

Сопротивляемость команды холоду и влаге была слаба, но все же капитан Тауэрс вез их обратно живыми — всех, за исключением мичмана. Суэйна. Все были бледными и анемичными после тридцатидневного пребывания под водой, а трое матросов впали в сильную депрессию, после чего их освободили от вахт. Наволновался Дуайт и тогда, когда у лейтенанта Броуди начался приступ аппендицита; с помощью Джона Осборна капитан уже прочитал нужный раздел медицинского справочника и приготовил все для операции. Однако боль вдруг прошла, и пациент лежал сейчас в своей каюте; его обязанности принял на себя Питер Холмс, и была надежда, что такое положение сохранится дней пять, пока корабль не вернется в Вильямстаун. Питер Холмс был нормален, как никто на корабле, а Джон Осборн, хотя по-прежнему работал хорошо, был раздражен и зол; кроме того, он постоянно говорил о своем «феррари».