Заплыв через реку Янцзы (сборник) - Сергей Николаевич Синякин

Глаза его лукаво и весело заблестели, как бы у следователя, который поймал своего подследственного на вранье и принуждает на этом основании сказать неудобную для него правду.

— Да при чем тут Муза? — грубо спросил Лютиков. — Я сам вина люблю, можете и в анкете справиться, честно отметил.

Глаза старосты потухли, словно кто-то внутри нею нажал кнопочку и выключил свет.

— До свидания, — официальным голосом сказал он. — А над моими словами вы, Владимир Алексеевич, подумайте. Вы же не Грин какой-нибудь, не Рубцов ведь, не Николай Гумилев, чтобы усомниться. Я к тому, что вы, Володенька, душа для Рая непотерянная, открытая. Вот и творите, себе на радость, нам для удовольствия. Помните, Володя, не зря Бог сказал о некоторых — «обманутое сердце ввело его в заблуждение и он не может освободить души своей и сказать: «не обман ли в правой руке моей?» Это я к тому, мой хороший, мы в правой руке-то что держим? Вижу, по глазам вижу, догадались вы уже, в правой руке мы, ясное дело, перо наше держим, которым творим.

Некоторое время после их ухода Лютиков сидел в задумчивой неподвижности.

Надо сказать, слова старосты Сланского произвели на него необходимое впечатление. Мыслей, которые пробудились в нем в момент созерцания Бездны, Лютиков старался не касаться, но сомнения пробудились в нем с новой силой и ростки их ползли вверх, уже распускаясь первыми листочками. Больше всею Лютикова угнетала мысль, что он сам и его сомнения были не следствием божественного порождения, а результатом умствований какого-то новоявленного демиурга из назначенных. Такой же, в сущности, как он сам, души, только облеченной высочайшим доверием. Легко было представить себя творением Всевышнего и совсем невозможно даже думать было о том, что твое существование было вызвано творческим процессом какой-то ранее умершей и оттого вознесенной на самый верх души, скажем, Максима Горького, который Пешков, пли даже самого Льва Николаевича Толстого или не менее уважаемого Лютиковым Александра Ивановича Куприна. Уважение уважением, но сама мысль, что ты есть творение пусть уважаемого, но вполне реального литератора, вызывала у Лютикова раздражение, какое, наверное, чувствовали герои его собственных стихов, ведь и им, скорее всего, было тесно в рамках ямбов и хореев.

Бездна.

Медленно и неотвратимо она открывалась перед Лютиковым во всем своем мрачном и торжественном великолепии. Так порой в балаганчике шута разыгрывается трагедия, неотступно сводящая смех зрителей в еще незаметные слуху всхлипы.

Сквозь разноцветные сполохи туманностей смеха просвечивалась горькая соль боли. Нет, наверное, все так и должно было быть, все происходящее с ним в последние райские дни напоминало фарс, над которым хотелось смеяться и плакать одновременно.

И еще была Муза...

Лютиков сам себе боялся признаться, что все больше и больше привязывается к этой хорошенькой неумехе, которая неожиданно открывала перед ним двери в совершенно незнакомый мир, и делала это с непосредственностью бабочки, порхающей с одного цветка на другой.

Задумавшись, Лютиков даже не заметил, как дверь приоткрылась и в образовавшуюся щель скользнула щуплая фигурка. Администратора он вначале услышал и только потом увидел его узкое заостренное лицо.

— Распоряжаются, — недовольно прошелестел Администратор. — А вы это приносили, чтобы забирать? Правильно народ вас дурит, что ж, если заслужили... Голдберг и Аренштадт водку «Обетованную» сдали. Только вначале они содержимое в банку слили, а тару водой заполнили. Наверху ведь не качество нужно, количество учитывается. Они до сих пор энтузиазм душ по палочкам и птичкам подсчитываю!. Охвачено молебнами — столько-то человек, выучило «Отче наш» столько-то... И все довольны. Дело Христа живо и побеждает!

Вы, Владимир Алексеевич, не беспокойтесь. И ту бутылочку «Фетяски» вы напрасно спрятали, я ведь для любезной Нинель всегда расстараюсь. Значит, и те, кого она любит, тоже внакладе не останутся...

Он вздохнул, плавно провел рукой по воздуху и поставил в бар таинственно оказавшуюся у него в руках бутылку конька. Подумал немного и дополнил бар двумя бутылочками «Фетяски».

Увлажнившимися от гордости за себя глазами посмотрел на поэта и скользнул за дверь.

Лютиков усмехнулся.

Бездна показывала себя еще с одной и неожиданной стороны. На сцене вместо трагедии разыгрывалась оперетка.

— Ты меня, Лютик, сегодня вечером не жди, — Муза Нинель смущенно посмотрела в сторону, и щечки ее явственно порозовели. — Нет, я про то, что тебе самому сегодня придется поработать. Я интересовалась, вечер будет замечательный, погода поэтическая, только вот я... — она помялась и выдохнула: — Занята буду!

Ой, подозрительно она себя сегодня вела! Ой, подозрительно!

Лютиков помрачнел.

— Постараюсь, — хмуро сказал он. — Над старыми стихами немного поработаю, посмотрю, что там можно сделать.

— Ага, — явно обрадовалась Муза. — Нет, Лютик, ты не думай... Ну, в общем, не свидание это, вот! Деловое мероприятие, понимаешь? Должна же я знать врага? Должна же его идеологию изучить? Кто-то из ваших, — она на секунду наморщила лобик, засмеялась и беззаботно махнула рукой. Глядя на нее, и Лютиков повеселел — ну, что с такой возьмешь? Правда, веселье его дело не продлилось.

— Ну, в общем, кто-то сказал, чтобы успешно бороться с врагом, надо его изучать. Или что-то в этом роде... Меня Бес один знакомый на дискотеку в Дит пригласил. Представляешь, Лютик, у них там праздник какой-то, не то День Одержимости отмечают, или даже Пьяная Неделя у них началась. Ты сам прикинь, столичная дискотека, Лютик, приглашенных — тьма! Говорят, сам Бегемот будет, этот... Процел, даже душка Абигор обещал быть. Ах, Лютик, он такой франт! По слухам, он даже пророчеством владеет. Вот бы послушать! Да ты не дуйся, Лютик, этот Бес меня в жизни бы не пригласил, хотя мы с ним на одном факультете учимся! Только вот у него знакомая ламия приболела, вроде бы на Земле с одним красавчиком познакомилась, крови его в постели насосалась, а он накумаренный был обалденно, с такой дозой даже и не живут. Ламии это, конечно, по фигу, умереть-то она не умрет, а вот поваляться недельку ей придется. Ну, что ты молчишь. Лютик? Сердишься, да?

Ну, не злись. Я и так с тобой, как каторжница на галерах, — кружусь, руками машу, а что толку? Все равно ты все по-своему переделываешь!

Разрумянившаяся, смущенная, Муза вела себя как обычная земная девчонка, которой ужасно хотелось вкусить запретного. Подлетев ближе к Лютикову, Муза чмокнула его в нос, звонко засмеялась и стрелой унеслась прочь,