Заплыв через реку Янцзы (сборник) - Сергей Николаевич Синякин

А во всем оказался виноват староста Сланский. Обладая авторитетом администратора и печатью обители, он принялся сочинять на поэта отрицательные характеристики, которые регулярно отправлял в небесную канцелярию. А по Библии, что вначале было? То-то и оно, вначале было Слово. А как только это самое Слово было скреплено райской печатью и зарегистрировано в небесной канцелярии, разве не могло оно не стать единственно верным, а тем более изменить человеческую сущность?

— Сам понимаешь, — закончила Муза Нинель. — Поэта, конечно, сактировали, даже имя его запретили упоминать. Архангел Михаил лично проследил, чтобы его книги даже из земных библиотек изъяли. Нет их ни фига, а в Раю если и остались, наверняка в спецхране за семью замками лежат. А Сланскому, как ни странно, все с рук сошло. Похоже, есть у него какая-то поддержка на самом верху. Он ведь и стихов никогда не писал, только здесь, в Раю, два белых стиха написал, да и то, Лютик, ты мне поверь, таких посредственных, что любого другого навсегда бы от пера отлучили... Так что, ты его, Лютик, бойся, страшная душа этот староста, мертвая душа! Мне самой не по себе становится, когда я на него смотрю! Вроде как все внутри прямо обмирает!

Сам Лютиков со своей Музой был полностью согласен.

В разговорах со Сланским ему всегда было не по себе. Даже в молчании старосты были орфографические ошибки. И синтаксис хромал.

Сланский вошел в коттедж Лютикова. Разумеется, активисты были при нем.

— Согласно Его воле, — сказал Сланский, — с сего дня производится выемка спиртного, находящегося во владении душ, проживающих на территории Рая. Владимир Алексеевич, предлагаю вам добровольно выдать запасы, в противном случае на основании, ясное дело, постановления, подписанного архангелом Никодимом, мы будем вынуждены произвести обыск!

— Чего там обыскивать, — подавленно сказал Лютиков, — Забирайте! — и показал рукой на батарею бутылок, выстроившихся вдоль стены. — Вот здесь все, больше ничего нет.

— Разумно. — проворчал Сланский. — Приятно видеть законопослушного человека. Он уже, ясное дело, все приготовил, не то что другие... Не ожидал, Владимир Алексеевич, не ожидал... Может, и в другом образумитесь!

— А что, уже были инциденты? — удивился Лютиков, радуясь, что нет Музы Нинель. Унижение в присутствии близкого существа всегда тяжелее переносить, нежели в одиночестве.

— А как же! — с неожиданным жаром вскричал Сланский и обеими руками обладил блестящий череп. — Утром у Зарницкого, не слыхали? Забаррикадировал дверь, негодяй, начал пустыми бутылками швыряться. Пришлось даже херувимов вызывать!

Он кивнул активистам:

— Приступайте!

Повернулся к Лютикову и сказал:

— Пока наши орды здесь подчищают, хотелось бы поговорить с вами, Володя. Серьезно, ясное дело, поговорить, без дураков.

— Слушаю вас, — начал Лютиков и неловко замолк, обнаружив, что не знает имени-отчества старосты. Сланский и Сланский, в иное время имя его было Лютикову без нужды.

Староста на это внимания не обратил, бережно взял Лютикова за локоть и повел его на выход, доверительно склоняясь к уху поэта.

— Вы у нас человек новый, — в который раз начал он уже хорошо знакомую Лютикову песню. — Я понимаю, Володя, всем иногда хочется, ясное дело, заглянуть в Бездну, ужаснуться... Сам иной раз на этой мысли себя, ясное дело, ловлю. Как там Семеныч писал? «Хоть немного еще постою на краю?» Вот-вот, на самом краю-то каждому хочется постоять, помечтать... Это он верно подметил, что в гости к Богу не бывает опозданий. Но я ведь, ясное дело, не о том, не о том, милый вы мой Володя! Я к тому, что не каждому смотреть в Бездну безопасно, люди это тайком делают, ясное дело, себя проверить хотят. А вы открыто — ффыррк! — и полетели! Не всем наверху, ясное дело, это понравиться может. Бездна ведь мысль будит, каждый начинает понимать, кем он мог стать и кем стал, вот ведь в чем шутка. С одной стороны, ясное дело, вроде бы и неплохо, рубежи новые открываются, перспективы новые означаются. А с другой стороны, каждый мнит себя уже случившимся демиургом, а тут тебя вроде бы как опять на грешную землю опускают... Не каждый же, ясное дело, это выдерживает! Одни от всех прежних занятий отказываются, другие начинают реинкарнации требовать, третьи — пусть их и мало — вообще в ересь впадают, начинают недостатки в божественном Мироздании видеть. А какие в нем могут быть недостатки, оно же божественное! Я все это к тому, Володя, что Бог вам дал — талантом не обделил, Музу перспективную к вам приставили, вы же должны, ясное дело, понимать. Ждать надо, когда тебя в демиурги назначат! Ждать! А терпения не у всех хватает... Вы понимаете, о чем я говорю?

— Заметочка в «Книжном Раю» — ваших рук дело? — спросил Лютиков. Сланский замахал на него обеими руками.

— Что вы, Володя, что вы! Я так высоко не летаю. Поговорить с вами я, ясное дело, могу, в «Книжном Раю» печататься мне не по чину, я же всего администратор, а там, если административных работников и печатают, то такого ранга, что нам с вами их за всю нашу жизнь и увидеть вряд ли удастся. Я ее видел, заметочку-то. Обратили внимание на инициалы? Иуда Искариотский ее писал, умнейший, доложу вам, человек и к высоким сферам близок. Говорят, он когда-то большую услугу Самому оказал, вот и пользуется расположением. В демиурги даже назначен, правда, без права созидания...

На улицу вышли активисты с позвякивающими мешками в руках.

— Мы закончили, — коротко сказали активисты в один голос. Сланский торопливо поднес поближе к глазам листок бумаги.

— Та-ак, — сказал он. — Коньяк дагестанский — двадцать бутылок.

— Одна початая, — доложил один из активистов.

Староста бросил на поэта короткий одобрительный взгляд и снова уткнулся в листочек:

— Вина молдовские, — прочимы он.  — Разные. Двадцать две бутылки.

— Пять пустых, — доложил второй активист.

Видно было, что роли у них были распределены заранее и каждый занимался своим делом.

— Ай-яй-яй, — сказал староста. — Как же так, Владимир Алексеевич? Вы ведь и поклонниц еще ни разу не принимали. Неужели Музу поили? Грех ведь это,