Боб Шоу - Миллион завтра. На последнем берегу. Космический врач

Однако офицер связи все же задал вопрос, который хотел задать раньше.

— Нужно ли послать за «Скорпионом» катер, чтобы команда могла сюда вернуться?

Дуайт ответил:

— Это лишнее.

Молча они стояли еще минут десять. Наконец появился адмирал с лицом серым, как пепел.

— Это хорошо, что вы подождали, — сказал он. — Мне вдруг стало нехорошо… — Вместо того, чтобы сесть в кресло, он встал возле стола. — Это конец нашего сотрудничества, капитан. Мы, британцы, всегда с удовольствием работали с американцами, особенно на море. Mы многим обязаны вам и в свою очередь делились с вами своим опытом. И вот теперь пришел конец. — Он задумался на мгновение и с улыбкой протянул руку. — Сейчас я могу сказать вам только одно: до свидания.

Дуайт с чувством пожал его руку.

— Мне было приятно работать под вашим командованием, сэр, — сказал он. — Я говорю это от себя лично и от имени всей команды.

Они вышли из кабинета, прошли по пустым коридорам и лестницам вымершего здания, выбрались во двор. Питер спросил:

— И что теперь, господин капитан? Вы хотите, чтобы я поехал на верфь?

— Нет, — сказал капитан. — Думаю, вы можете считать себя свободным от должности. Мне вы больше не потребуетесь.

— Если я чем-то могу помочь…

— Нет. Но если вдруг понадобитесь, я позвоню. Теперь твое место дома, парень.

— Когда вы отплываете? — спросил Питер.

— Точно не знаю, — ответил американец. — Сегодня утром среди команды отмечено семь случаев болезни. Пожалуй, мы останемся здесь еще на пару дней и выплывем в субботу.

— Сколько людей плывет с вами?

— Десять. Я — одиннадцатый. Питер взглянул на него.

— Пока вы чувствуете себя хорошо? Дуайт улыбнулся.

— Так мне казалось с утра, но теперь не знаю. Обед я сегодня есть не буду. — Он помолчал. — А как вы себя чувствуете?

— Вполне нормально. Мэри тоже… кажется.

Дуайт направился к машинам.

— Возвращайтесь к ней. Здесь оставаться уже незачем.

— Мы еще увидимся, господин капитан?

— Не думаю, — ответил капитан Тауэрс. — Я возвращаюсь домой, в штат Коннектикут, и возвращаюсь с радостью.

Говорить больше было не о чем. Они пожали друг другу руки, сели в машины и разъехались, каждый в свою сторону.

В старомодном двухэтажном доме красного кирпича в предместье Малверн Джон Осборн дежурил у постели матери. Он чувствовал себя хорошо, но старая женщина заболела еще в воскресенье утром, на следующий день после того, как он выиграл «Гран-При». Врач, которого ему удалось привести к ней в понедельник, немногим мог помочь и второй раз уже не пришел. Прислуга уже несколько дней не являлась, поэтому физик сам ухаживал за больной матерью.

Она открыла глаза.

— Джон, это именно то, что предсказывали, правда?

— Думаю, что да, мама, — ответил он. — Со мной это тоже будет.

— А доктор Гамильтон… Он говорил, что это именно та болезнь? Я не могу вспомнить.

— Говорил, мама. И наверное, он уже не придет. Он сказал, что у него тоже начинается.

Последовала долгая пауза.

— Я скоро умру, Джон?

— Не знаю. Это может тянуться и неделю, и больше.

— Ужас, — вздохнула она. — Слишком долго.

Она снова прикрыла глаза. Он вынес утку в туалет, вымыл и принес в спальню. Мать снова лежала с открытыми глазами.

— Где Минг? — спросила она.

— Я выпустил его в сад, — сказал Джон. — Он явно хотел выйти.

— Мне так жаль песика… Он будет совсем один, когда мы все уйдем.

— Он справится, мама, — утешил ее сын, сам не веря в то, что говорит. — Останутся ведь другие собаки, он сможет с ними играть.

Она не стала развивать эту тему, только сказала:

— Мне сейчас ничего не нужно, дорогой. Иди, куда тебе нужно, займись своими делами.

Он заколебался, потом сказал:

— Я думал, что надо бы зайти в лабораторию. Вернусь к обеду. Что бы ты хотела на обед?

Она снова закрыла глаза.

— Есть еще немного молока?

— В холодильнике есть полкварты, — ответил он. — Я попробую купить еще. Правда, это нелегко: вчера его нигде не было.

— Мингу нужно молоко, — сказала она. — Это пойдет ему на пользу. А в кладовке есть три банки кроличьего мяса. Открой одну, дай ему часть на обед, а остальное поставь в холодильник. Он очень любит крольчатину. А об обеде для меня не думай, пока не вернешься.

— Ты, правда, можешь какое-то время обойтись без меня?

— Правда, — заверила она и протянула к нему руку. — Поцелуй меня.

Он поцеловал увядшие щеки, и она, улыбаясь, откинулась на подушки.

Выйдя из дома, он направился в здание Организации Исследований. Там не было никого, но в его лаборатории лежал на столе ежедневный рапорт о распространении радиации. К рапорту была приколота записка от его секретарши. Девушка сообщала, что чувствует себя плохо и, вероятно, уже не придет на работу. Она благодарила его за доброту, поздравляла с выигрышем «Гран-При», а в конце заверяла, что ей было очень приятно работать с ним. Он отложил записку и взял рапорт. Почти у пятидесяти процентов жителей Мельбурна были признаки лучевой болезни. Семь случаев зарегистрировали в Хобарте на Тасмании и три в Крайстчерче на Новой Зеландии. Рапорт, вероятно, последний, который он получил, был гораздо короче предыдущего.

Он прошел через пустые кабинеты к лаборатории, тут и там просматривал лежащие наверху журналы. Эта фаза его жизни подходила к концу, как, впрочем, и все остальные. Его мучила мысль о матери, и он торопился вернуться домой. Выйдя из здания, он сел в трамвай, они еще ходили. Водитель был на месте, но кондуктора не было: времена билетов уже кончились. Джон Осборн заговорил с водителем.

— Я буду гонять этот проклятый трамвай, пока не заболею, — сказал тот. — Тогда я заведу его в депо и пойду домой, я живу возле депо, понимаете? Я работаю трамвайщиком тридцать семь лет, езжу всегда, и в солнце, и в дождь, не перестану и сейчас.

В Малверне Осборн вышел из трамвая и пошел искать молоко, однако вскоре убедился, что это безнадежно: молоко, еще оставшееся в магазинах, отпускали только для детей. Он вернулся с пустыми руками и забрал пекинеса из сада, думая, что мать захочет его увидеть. Пустив песика перед собой, он пошел по лестнице.

В спальне он застал мать, она лежала навзничь, глаза были закрыты. Подойдя ближе, он коснулся ее руки — она была уже холодной. На столике у кровати стоял стакан с водой и лежала записка, написанная карандашом, а рядом — небольшая коробочка из красного картона, открытая и пустая. Он и не знал, что у нее был яд.