Божественные проповеди - Анастасия Князь
Разумеется, отловить сумели не всех – много их было, да и некоторые оказались чересчур юркие. Кто-то под корягу забился, кто-то под поваленным стволом пролезть смог, а кто-то и до высоких деревьев добежать успел, чтобы затем в пологе скрыться. Но то остались крохи от некогда большой стаи, которая полегла почти вся.
Главный чёрт, несмотря на рассечённый череп, ещё цеплялся за жизнь и пытался уползти в чащу, волоча за собой непослушные отчего-то ноги. Сумеет – залижет раны, восстановится спустя время, но леший заметил его. Подхватил поперёк живота, поднял к глазам и показал Скитальцу.
– Этот?
– Нет. Велесов сын, умный слишком.
И леший сжал пальцы, переломив чёрта пополам в хребте.
В конце концов из живых и не успевших улизнуть чертей отыскался только один: мелкий, пухлый, похожий на лесного кабанчика. Он забился в выемку среди корней кедра и шустро-шустро копал, надеясь, видать, вырыть себе яму и схорониться там. Да заметили его раньше. Скиталец навис над ним, накрыв своей тенью, закинул топор на плечо и поинтересовался участливо:
– Могилу роешь? Рано тебе умирать. Пичужка, давай сеть!
Тот был уже наготове. Сделанная из тонкого железа, сплетённая на манер рыбацкой, сеть накрыла чёрта с головой, и тот завизжал, как свинья на бойне:
– Горячо! Жжётся, жжётся!
Скиталец стянул сеть и закинул его на плечо, как мешок с брюквой.
– Больше они тебя не побеспокоят, – пообещал он лешему. – Ежели не совсем дураки, то от беды подальше в другой лес уйдут.
– Честная сделка, – согласился леший.
И замер, смежив веки. Вновь слился, стал единым целым с лесом. Если не знать, куда смотреть, и не разглядеть его очертаний, но даже так приходилось глаза ломать, чтобы распознать руки среди стволов и рога среди мёртвого ельника.
Чёрт брыкался, хныкал и стенал всю дорогу обратно до лошадей. Когда вконец надоедал, Скиталец встряхивал его, и тот затихал, обиженно хныча, но совсем ненадолго. А вскоре понял, видать, что старшего не разжалобить, и на Пичужку, который позади шёл, внимание обратил.
– Зачем он меня мучает? – тоненько протянул чёрт.
Пичужка смолчал: не желал с нечистью в разговор вступать, вестись на его старания жалость вызвать. Да и силы берёг. Но чёрт не унимался.
– Супостаты, – провыл он обиженно. – В дом мой пришли, братьев порубили, меня в плен забрали. Ещё и обманули! А себя праведными мнят…
Пичужка вновь промолчал, и чёрт пустил скупую слезу, шепнул плаксиво:
– Не хочу умирать…
– Но ты ведь мучишься, – удивился Пичужка, сдавшись любопытству. – Я слышал, все проклятые страдают, потому и мстят людям. Зачем тебе такая жизнь?
– И что?! – Чёрт был столь возмущён, что плакать позабыл. – Чем моя жизнь, по-твоему, не жизнь, а?! Радости и горести, может, другие, а всё одно – есть! Пусть мучаюсь, пусть… Живой зато! Муку хоть временно, да заглушить можно. Убивать знаешь как сладко? Так легко сразу… А там, дальше, после смерти, что?! Хотел бы – сам удавился. Не думал о том?! Почему вы решаете, кому жить, а кому умереть?!
– Потому что вы так же за других решаете, – влез Скиталец. – Забавы ради людей губите.
– Замкнутый круг, – ничуть не обидевшись, будто житейскую мудрость, выдал чёрт. – Звенья одной цепи, получается. Они нас, а мы их. Всё по-честному.
Скиталец хмыкнул.
– Тогда не обессудь, что и я вас. В ответ.
Он грубо тряхнул ношу, и чёрт взвизгнул, когда сеть обожгла, причинив боль. А Пичужка уцепился за мысль: звенья одной цепи, где каждый тянет за собой другого… Нечисть мстит людям, люди мстят нечисти… Кто же тогда первым начал? Он глянул в спину наставника, прикидывая: может, его спросить? Но устал так, что мысли еле ворочались, а чёрт затих, не решаясь боле вступать в спор. И Пичужка всё оставил на потом.
Он еле плёлся, измождённый долгой ночью. Хоть и думал, что привык уже к столь долгим походам, но лес этот оказался настолько неровным, ухабистым и непролазным из-за камней и бурелома да резких земляных обрывов, что теперь уж и его силы покинули. Ныли ноги, кололо в боку, сосало под ложечкой от голода. К тому часу, как вышли к знакомым деревьям и зазвучал шорох воды вдали, уже и рассвет белеть начал, а он в последний раз кусок хлеба с солониной перед самым закатом съел.
– Что теперь? – поинтересовался Пичужка у наставника, надеясь, что привал они устроят прямо у скал, где коней оставили.
– Из леса нужно выбраться сперва. – Тот словно мысли его прочёл. – Поближе к людям выйти, чтобы не… Да чтоб тебя! Черти драные!
Скиталец грязно выругался, помянув навьих тварей такими словами, которые и при деревенских девках вспоминать неприлично. Пичужка, увы, был с ним единодушен. Ибо лошадей они нашли зарезанными: алая кровь натекла широкой лужей из разорванных шей, уже запёкшись на палой листве и камнях.
– Черти отомстили?
Пичужка был так измождён, что не нашёл в себе сил на боль и горечь. Потом оплачет их, когда из лесу выберутся. Досадно скорее стало, что своим ходом идти придётся.
– Они самые, кто ж ещё. Проверь поклажу, всё ли на месте.
Пичужка послушно подошёл к лошадям, заглянул в раскрытые седельные сумки. Часть вещей оказалась выворочена и валялась тут же, но пропажи не обнаружил.
– На месте всё. Пытались в вещах рыться, да о травы обожглись и бросили затею, похоже.
– Придётся здесь задержаться, – заключил Скиталец. Чёрт за его плечом захныкал. – Хотел у реки это сделать или близ людей, но, может, оно и к лучшему.
– Что сделать?
Пичужка обернулся, не вставая с корточек. Увидел мельком, как Скиталец достал топор и подкинул в руке, перехватил рукоять поудобнее. Куда махнул им, разглядеть уже не успел – уловил лишь, что в его сторону.
В затылок ударило тупым концом, боль прострелила голову. А следом –