Божественные проповеди - Анастасия Князь

Раздался треск, словно сотня деревьев ломалась разом от грозового ветра. Пичужка обернулся к поваленной сосне, ожидая, что за ней и прячется леший либо ею прикидывается. И чуть не вскрикнул от удивления, когда лесная темнота пред ними раскрыла кровавые глаза. Те будто из ниоткуда в воздухе возникли. Ещё сильней затрещали деревья, пришли в движения стволы, закачалась, заходила ходуном крона. И вот уже разглядел Пичужка, что не сосны с корнями это, а лапы с когтями, не еловые кисти – а рога, широкие и ветвистые, как у лося. И не чаща, а лицо – чёрное, да всё же с чертами человеческими. Не под землёй прятался леший, а прямо перед ними: выступил из темноты, зашевелился и перестал сливаться с лесом. А всё ж огромным он был, настолько, что мог проглотить их и не заметить, как букашек.

Да такого им даже вдвоём ни за что не завалить! Неясно даже, где шея иль брюхо у него: всё сплошь кора древесная, земля да мох. Никогда прежде не встречался Пичужка с такими исполинами и оробел: слова забыл и дыхание перехватило.

А леший оглядел его осмысленным взором и на Скитальца уставился.

– Кто ты? Зачем ко мне взываешь? – раздался скрипучий, шепчущий голос.

– Скиталец я. Слыхал о таком? Нечисть убиваю.

– Слыхал. Давно. Меня не убьёшь.

– Не дурак, вижу. – В речи его звучала усмешка. – Поведай мне, чего с чертями не поделили? Зачем они меня по твою душу посылают?

– Дурные. Людей выманивают. Из сёл, из домов, из постелей по ночам в лес выманивают. Кошмарами, вещими снами. И сами эти сны вещими делают. Шкуру с людей сдирают, на себя натягивают, пляски устраивают. Люди шумные, черти – того хуже. Ни тех ни других не хочу слышать. Вот и гоняю их от своих мест. А им всё мало, мало того, что дал. Ещё хотят. Жадные.

– Хочешь с ними поквитаться? От всех чертей за раз избавиться?

– Хочу. А что взамен?

– Чёрт мне нужен. Живой. Всего один. Остальные – твои.

Позже они вернулись к скале, у подножия которой оставили лошадей. Те мирно паслись: с недовольным фырканьем перебирали мордой жухлую листву, ища не отмерший ещё подлесок. Стоило выйти из непроглядной чащи под лунный свет, как возвратились звуки: далёкий шум реки, эхо птичьих голосов, шуршанье и стрёкот мелких камушков, падающих со скал.

Скиталец окликнул чертей:

– Выходите из теней! Я покончил с лешим.

От них обоих за версту несло тёмной кровью, коей измазаны были с головы до ног: леший позволил рассечь ему руку топором, а затем окропил их. Пичужка ощущал себя так, словно со скотобойни вышел: липкий, пахучий, грязный весь. Зато черти купились на их вид и запах. Вылезли из теней и морока, да на этот раз не один, а целая стая. Прокатился эхом, отразившись от скал, тихий, шуршащий и вместе с тем звонкий смех на десятки голосов, выглянули из расщелин, из-за ветвей и стволов поросячьи, козлиные да овечьи морды. Выступил из лесу и главный.

– Принёс?

– Чего тебе принести? – рявкнул Скиталец. – Голову его?! Так не дотащил бы! Ты ж не сказал, паскуда, что он огромен.

– Леший на то и леший, – спокойно возразил чёрт. – Все они одинаковы.

– Все да не все.

– Коли мёртв он, чем докажешь?

– А это вам самим проверить придётся. Больно много хочешь, ещё и доказательства для тебя на своём горбу тащить.

Скиталец сощурился, и рычащие нотки заклокотали в голосе. Но затем лицо разгладилось, и речь зазвучала спокойнее, человечнее:

– Ладно. Всё одно о помощи просить хотел. Я его на части порубил, но поскольку леший это, если голову его и другие куски друг от друга подальше не уволочь и не сжечь поскорей, то обратно с телом срастутся. Не думаю, что ты этого хочешь, да и мне обидно, что шкурой рисковал зря. Так что хватай своих молодцов, да побольше, и со мной пойдёмте. Один я, даже с малым своим, башку его не оттащу. А на месте жечь, так со всем лесом спалить могу.

Чёрт поразмышлял недолго.

– Плата будет только после.

– Кто б сомневался, – хмыкнул Скиталец уже беззлобно. – В противном случае коней своих чёрту бы я не доверил.

И снова в путь тронулись, теперь в обратный, к лешему. Рассвет ещё и не брезжил даже, а Пичужке казалось, что они этот лес за ночь и прошлый день вдоль и поперёк исходили и изъездили, но понимал он, что это и не близко к правде. Хорошо ещё, привык он к долгим переходам, не ломал ноги и не запинался на нехоженых, неровных тропах. Выучка за шесть лет давала о себе знать, а всё же тяжко становилось и ноги начинали ныть.

Шли молча, и следовали за ними шумные, суетливые черти. Мелькали меж еловых ветвей и просветов в густом пологе хвосты, ощетинившиеся морды да чёрная шерсть. И сверкали алым, будто ягоды рябины, глаза в темноте.

Леший отыскался на том же самом месте, только уже не прятался он в чащобе, а подставил бока и рога под мелкий, всё ещё падающий снег. Голова исполина покойно лежала на земле, и уже припорошило её белым, как и костлявые лапы, похожие на вывороченные кривые сосны. Глаза прикрыты, грудь не вздымается, не шелохнётся… Впору в самом деле поверить, что мёртв он.

Черти сначала осторожничали, с робким любопытством выглядывая из теней. Затем осмелели, выползли из укрытий. А вскоре и вовсе облепили лешего, точно воробьи. Смеялись паскудно, карабкались по нему и прыгали, раскачивались на рогах, ползали под лапами. Начали ветки с него сдирать и к голове прикладывать, подражая недавнему врагу и ухохатываясь. За короткий срок все повылазили: каждому хотелось поглумиться да лепту свою внести.

Лишь старший чёрт так и стоял подле Скитальца, наблюдая за своими, как за ребятнёй. Вскоре уж нечистые и драться за трофеи начали, не поделив очередной сук, который с рогов обломали. Старший глаза сощурил, но вмешиваться не стал, обратился к Скитальцу:

– Сказал, что на части его порубил. Да не видно частей. Целый.

– Долго шли. Срастаться уж начал.

– По новой руби. Не трать время.

Скиталец усмехнулся, глаза его искрились весельем. Он выхватил топор и подкинул его в руке, перехватил рукоять поудобнее. Пичужка положил ладонь на собственный меч. А Скиталец занёс топор и со всего маху всадил его в голову чёрта.

Треск черепа и влажное чавканье плоти потонули в криках, рычании и визге остальных. Черти бросились врассыпную. Но тут леший распахнул глаза и резко поднялся