Божественные проповеди - Анастасия Князь

– По своей ли воле?.. – протянул Скиталец, оглядывая вполне себе жилую хату, полную личных вещей да утвари: из-под лавки выглядывали грязные мужские сапоги, в сенях лежали рыболовные снасти, сушилась там же под потолком рыба.

– На что это ты намекаешь?

Алёна прищурилась.

– Не забывай, с кем разговариваешь. Меня за нос водить не надо. Знаю я, что такое бес и на что способен.

– Так и я знаю, что ты такое. Потому и в гости позвала, ужином накормила, кров предложила. А могла сразу брата натравить, ещё там, на рынке. Спас бы людей? Сумел бы?

Как-то неожиданно накалился разговор, затрещали нервы, словно поленья в печи.

– Ежели знаешь меня, то знаешь, что и не стал бы, – молвил Скиталец как ни в чём не бывало.

Алёна хмыкнула, произнесла горестно:

– Знаю.

– Лгунья ты всё же. А лучше б дурой была. Я человечьи кости от свиных отличаю.

Алёна вскочила, бес поднял голову. Встал на лапы, загудел утробно, выпустил с шумом смрад из ноздрей. Пичужке же показалось, что воздух сгустился, стал темней, словно зажжённая к ночи лучина угасала, огонь колыхался едва-едва. Но наставник его остался спокоен и расслаблен: сидел, завалившись спиной, вытянув ноги и скрестив руки на груди. Ежели на них нападут, меч выхватить не успеет, подумал Пичужка в страхе, медленно приподнимаясь, готовый бежать.

– В чём ты меня обвиняешь?! – вспыхнула Алёна. – Сам спросил: «Неужто скотиной?» Скотиной и кормлю! Кто зла нам не желает, того он и не тронет! А меня защищает. На дорогах вдоволь падали, ещё живой отчего-то, на которую управы нет. Дружинники ведь только города да большаки защищают. Так ежели разбойник какой, что мне иль другим решил зло учинить, от клыков его помрёт, кому какая беда?!

– Если думаешь, что я людишек дурных оплакивать стану или казнь за них учиню, – так ты заблуждаешься. Что мне, по-твоему, люд простой не жаль, а падаль всякую жаль? На всех одинаково плевать. У самого руки по локоть в крови, и не только чёрной.

Алёна успокоилась, опустилась на лавку. Присмирел и бес: затихло рычание, расслабились напряжённые мышцы. Ударил последний раз хвост по полу, да и завалился нечистый обратно спать.

– Приятно знать, что мы нашли общий язык. – Алёна вымученно улыбнулась. – Знала, что если уж и поймёт меня кто, то лишь ты один.

– Я тебя даже лучше понимаю, чем ты сама. Хорошая ты баба. Лгунья только. Себе лжёшь, да и мне пытаешься. Сгубит он тебя, как пить дать.

– Так уже сгубил. Когда пить начал.

Скиталец хмыкнул тихо, не соглашаясь, но и не возражая, и каждый остался при своём. Разошлись шатким миром, на взаимном уважении друг к другу. Оба понимали: коли кто кинется, лишь один цел останется. Поэтому не хотели доводить до драки.

Алёна постелила мужчинам на лавке у стены, сама взобралась на печку. Бес улёгся у печного бока, сторожа хозяйку. Когда дыхание его и Алёны стало ровным и едва слышным, Пичужка подполз ближе к наставнику, зная, что тот не спит, а сидит, по обыкновению вытянув ноги и откинувшись на спину, словно восковой стражник, оплавленный огнём.

– Вы совсем не боитесь? – спросил он шёпотом.

– С чего ты взял?

– Вы спокойны всегда. И перед князем, и перед псами охотничьими, и перед бесом.

Скиталец хмыкнул и склонил голову ниже, опустив шляпу на глаза, чтобы нельзя было прочесть и толику его мыслей.

– Я просто смерти не боюсь, а боль и вовсе привечаю. Но это другое. Страха и у меня в достатке, просто боюсь иного.

– Чего же?

– Спи давай.

Настаивать малец не мог, и хотя долго ещё не давал ему покоя этот вопрос и всё гадал он, чего ещё бояться можно, ежели не смерти или боли, сон сморил-таки, утянул за собой.

Проснулся Пичужка затемно, как животное, от неясного чувства тревоги. Борясь с кошмаром, который едва мог вспомнить, различил чавкающий, смачный стук, с каким мясник нарубает мясо. Разлепил отяжелевшие веки и увидел, что комната плывёт в дыму и мареве, как на пожаре. Страх сдавил горло, задушив судорожный вскрик, сердце забилось неистово, ужас развеял сон. Затем лишь пришло осознание, что жар не печёт кожу и зарева нигде нет. Одна лишь лучина тлела над столом, а приглядевшись, Пичужка и вовсе понял: не лучина это, а пучок трав. От него же и стелился по избе дым, обволакивая всё вокруг. И дым этот казался сладким, совсем не похожим на оседающую в горле гарь.

Пичужка хотел пошевелиться, встать и повернуть голову на звук, но тело свинцом налилось – отяжелели конечности, не слушались. И сонливость начала накатывать вновь, но сердце колотилось так испуганно, что разгоняло сон. Ещё и этот стук, бьющий по голове, изнутри будто. Зажмурившись, Пичужка заставил себя приподняться, тряхнул головой, как пёс, и стало чуточку легче. Хватило сил, чтобы сесть, опереться спиной на стену. А уж когда увидел он, что творится в избе, ужас окончательно прогнал сонливость.

Наставник его стоял над окровавленным бесом и рубил топором, дабы отделить голову от тела. Из грудины проклятого торчал вонзённый в сердце меч. Наверняка этот удар был самым первым, ибо чёрная лужа, собравшаяся под ним, уже подёрнулась маслянистой поволокой. Однако Скиталец будто ждал, что Ваня ещё исцелиться может, поэтому и вознамерился обезглавить его. Вот только ему не хватало силы, а лезвию топора ширины, вот и рубил он долго, точно мясник. Но уже под следующим ударом раздался треск костей, затем ещё один и ещё, пока голова не отвалилась, открывая взору влажное, парное нутро.

Раздался страшный, истошный вопль. Алёна сползла с печи, буквально рухнув, так что Пичужка испугался, как бы не сломала себе чего. Хотел было к ней кинуться, но закружилась голова и сам едва не упал – навалилась сонливость тяжёлым одеялом. Алёна, судя по всему, боролась с тем же недугом. Хрипя то ли от внутренней, то ли от телесной боли, держась за кладку, вскарабкалась она на ноги. Пошатываясь, впилась безумными, полными слёз глазами в Скитальца и закричала с надрывом:

– Ты что натворил?! ЗАЧЕМ?! Что ты сделал?!

– Сама видишь, – спокойно ответил тот, выпрямляясь и опуская топор.

– Чем ты меня отравил?!

– Сон-трава. На проклятых не действует, а вот на людей ещё как. Но ты ведь сама призналась, что общее