Божественные проповеди - Анастасия Князь

Поражённый увиденным, Пичужка не сразу вспомнил о данном ему поручении. Но когда он начал описывать представление, Скиталец оборвал его на полуслове:

– Погоди. Дай отвару подействовать. Скажешь, когда что-либо меняться начнёт.

Похоже, он вовсе не испытывал неудобства, держа его на плече, а вот Пичужка быстро почувствовал, как начали затекать спина и ноги. Но, как и всегда, не жаловался – духу не хватало, молча терпел, снося любые неудобства. Благо много времени отвару не потребовалось: картинка перед глазами начала расплываться, как даль в знойный полдень. Поначалу Пичужка решил, что ему стало дурно или с головой чего, но, когда опустил взгляд, понял, что и наставник, и люди вокруг сохранили чёткость. И только скоморохи и бес дрожали, будто водная рябь на ветру, пока сквозь их истончающиеся, просвечивающиеся силуэты не проступило иное.

Не было никаких артистов. Ряженые исчезли все до одного. Опустел круг, и остался из прошлых фигур один лишь бес. Только не танцевал он более, а лежал на земле, как дворовый пёс, обгладывая чью-то кость. А на его крупе сидела женщина и играла на жалейке.

Пичужка пересказал увиденное, и Скиталец удовлетворённо кивнул, опустил его на землю.

– Как я и думал. Что ж, теперь можно и показаться им. Идём.

Он ломанулся через толпу, и та с готовностью расступилась и отпрянула, боясь стать препятствием на его пути. Пичужке только и оставалось, что семенить следом, не отставая, чтобы людское море не успело сомкнуться за спиной Скитальца и поглотить его, не заметив. Когда они вышли в первый ряд, женщина, исполняющая музыку, кинула на Скитальца беглый взгляд и продолжила играть. А Пичужка залюбовался ею. Уже немолодая, она всё ещё оставалась красива: пышные формы, широкие бёдра, статные плечи и сильные руки. На груди лежала толстая, посеребрённая сединой светло-русая коса, выдавая то ли глубокий возраст, то ли тяжёлую жизнь. Волосы её курчавились: непослушные прядки выбивались и завитушками спадали на лоб. Про таких, как она, говорили: кровь с молоком, коня на скаку остановит. На поясе её как раз висел пристёгнутый конский хлыст. И только сеточка морщинок вокруг глаз портила её красоту, придавая лицу усталый, измождённый вид.

Скиталец глядел на неё в упор. Она старалась не замечать, но веки и ресницы подрагивали; Пичужка понимал: она чувствует на себе их внимание, хотя бесовской морок скрывал её от глаз вовсе. Мелодия вдруг переменилась, зазвучала медленнее, спокойнее, стала плавней и тише. И толпа начала редеть, словно она заклинала их музыкой.

Когда все разошлись, женщина прекратила играть и смело глянула на Скитальца. А бес у её ног прервал трапезу, поднял голову и впился в чужаков кровавыми глазами. Пичужка задрожал от страха, чувствуя себя неуютно рядом с чудовищным зверем, но наставник его смело подошёл ближе.

– Разглядел меня за мороком? – спросила женщина, натягивая лживую улыбку. – Ты первый, кому удалось. Хотя чего ещё ожидать от такого, как ты?

– Ну раз знаешь, кто я, значит, и понимаешь, зачем я здесь.

– Так что же сразу голову не рубишь?

– Хочу понять, как ты тварь эту дикую заклинаешь.

– А это не тварь, это мой брат.

Бес оскалил пасть и тихо зарычал, будто откликаясь и подтверждая сказанное. Пичужка воззрился на него с ужасом, боясь дышать, не то что шевелиться. И только когда глядел на наставника и видел, как тот спокоен, успокаивался и сам, отпуская страх. Чего бояться рядом с тем, кто прожил столько веков, убивая таких, как этот бес? И даже руки-ноги у него на месте. Скиталец же осмотрел проклятого, задержал внимание на костях у его лап, заглянул женщине в глаза и сказал миролюбиво:

– Я убиваю только тех, кто простым людям вредит. Ну либо тех, за кого заплатят. От вас я пока вреда не видел, и за голову твою денег мне не предлагали. Так что, глядишь, ещё миром разойдёмся.

– Так чего же тогда хочешь? – Женщина уже не улыбалась, но вскинула широкий носик, с вызовом встречая прямой взор Скитальца.

– Да я уже сказал: любопытно мне. Вечереет уж, – переменил он тему. – Вы где ночи коротаете? Неужто в конюшне его, как скотину, держишь?

Женщина хмыкнула.

– Он у меня, конечно, большой мальчик, но в избе помещается. Выделил нам тут один хозяин домик на седмицу. Мир не без добрых людей.

– Да что ты? Пустишь тогда переночевать? Ко мне, сама понимаешь, люд не столь добр. Боятся меня, думают, Проклятье словно хворь передаётся. Мне-то плевать, я и на дороге лечь могу. Да малец устал уж на еловых иглах спать.

Он поймал подобравшегося к ним Пичужку за плечо и выставил перед собой. Женщина будто лишь сейчас заметила его. Колючий взгляд смягчился, морщинки вокруг глаз разгладились. Удивление сменилось состраданием и жалостью.

– Кто же тебя так, а? – молвила она ласково, кивая на бинты.

Пичужка открыл было рот, чтобы ответить, но усомнился, глянул на наставника с немым вопросом: можно ли говорить правду или следует солгать, как ранее? Скиталец рассказал за него:

– Волколак. Всю семью задрал, один он остался. Еле отбил. Везу вот в Сосен, в церковь на воспитание отдать.

Женщина понимающе кивнула, а Пичужка вновь подивился: зачем он врёт, зачем из раза в раз рассказывает эту историю, вызывая жалость к нему у людей? Но когда хозяйка беса заговорила вновь, начал догадываться о причинах.

– Ладно, не выгонять же мальца на улицу. Довольно он настрадался, – молвила она с печалью в голосе. – Пущу вас к себе на одну ночь. Такие, как мы, должны помогать друг другу, верно же?

И снова в карих глазах её вспыхнул вызов, будто ждала она, что Скиталец прямо сейчас вонзит ей нож в сердце. Но тот молча кивнул. Женщина поднялась и начала собирать монетки, брошенные людьми в награду за выступление. Пичужка недолго наблюдал за ней, кинулся помогать. Когда он протянул ей первую собранную горсть, она улыбнулась и спросила его имя.

Мальчик по-прежнему не знал, что можно говорить, что нет, терялся и потому обернулся на Скитальца. Тот молчал, и он неуверенно протянул:

– Наставник зовёт меня Пичужкой.

Женщина рассмеялась.

– Как маленькую птичку? А тебе подходит. Я Алёна. Можешь так меня и звать.

– А беса вашего как зовут?

– Иванушка. Но можешь звать его Ванечка или Ванюша.

Пичужка улыбнулся, а про себя подумал, что ни в жизнь не решится