Ловелас. Том 8 - Илья Взоров

жила до тебя. Платила за комнату, ела, решала свои дела, ремонтировала машину и прочее. Если на десятый день знакомства её дела внезапно стали твоими — это не слабость. Это бизнес-план. Своя женщина — да, за свою я пойду и деньгами, и чем угодно, и это даже не обсуждается. Чужая, которая улыбается ровно в те дни, когда ей нужны сто восемьдесят долларов, — нет.

— А как отличить свою от чужой?

— По времени и по поступкам, а не по улыбке. Ладно. Четвёртое.

Я увидел, как Полли загоняет заек в дом, показывает мне рукой, чтобы я тоже шел.

— Как она говорит о прежних мужчинах. Если все её бывшие в её рассказах — жмоты, неудачники и ничтожества, то ты просто ещё не знаешь, кем будешь ты через полгода.

— И пятое?

— Да, последнее. — Я развёл руками. — Выбирай тех, кто работает. Ларри, в этом городе тысячи красивых девушек называют себя актрисами. Половина из них при этом подаёт кофе у «Шваба», стоит за прилавком в «Буллоксе» или печатает на машинке в страховой конторе, а на пробы бегает в обеденный перерыв и по субботам. Можешь поговорить со Сьюзен. Она так и делала. Вот эти — работают. Они знают, сколько стоит доллар, потому что зарабатывают его стоя на ногах по девять часов. А вторая половина не работает нигде и никогда не работала, и на вопрос «чем вы занимаетесь» отвечает, что она модель. Спроси, в каком агентстве. Спроси, какие съёмки в этом году.

— А если она соврёт?

— Соврёт. И ты это увидишь по лицу, потому что врать про работу людям тяжело — работа слишком подробная вещь.

Я замолчал.

Ларри стоял, смотрел на бассейн, и вид у него был не просветлённый, а кислый.

— Кит.

— Да?

— Твои лекции не идут мне на пользу. Все это теория. А я спотыкаюсь о практику. Тебе вон и делать ничего не пришлось. Только вышел из беседки, потянулся, и сразу три девушки за десять минут прорывались через Хэнка.

Я посмотрел на него.

Потом на бассейн, где как раз включили новую вещь и толпа полезла танцевать.

Потом на Олсена, который стоял на своём месте и очень внимательно разглядывал что-то в стороне грота.

— Ларри, — сказал я. — Ты продолжай пробовать. Как говорят в Советском союзе, практика — критерий истины. У тебя получится, просто поверь в себя!

К двум часам ночи вечеринка начала сдуваться.

Это происходит всегда одинаково и по одному расписанию, хоть в Холмби-Хиллз, хоть в общежитии на Уилшире. Сначала уезжают те, кто приехал показаться. Потом расходятся пары. Потом остаются трое несгибаемых у бара и один спящий в шезлонге, и оркестр играет уже не для зала, а для себя.

Половина второго — уехали кинобоссы, все пятеро, каждый на своей машине, и каждого провожали до самых ворот человек по шесть. Никто не остался у меня на ночь. Печалька. Без четверти два — разъехались актёры. В два оркестр доиграл последнюю и начал сматывать провода; Литл Ричард ушёл со сцены, не снимая ушанки.

А охрана работала.

Я это отметил отдельно, потому что работала она качественно. Пьяных аккуратно выводили, одного дебошира, который совсем еще на ногах держался, моментально скрутили, утащили к воротам.

Женщину со странным поведением, которая полтора часа висела на Балабане, потом переключилась на Берни оттеснили, вызвонили ее мужа, который ее и забрал в итоге.

Двоих молодых людей, слишком одинаково причёсанных, неясно ориентации, проводили вежливо и за локти.

А без двадцати три за домом, у кухонного въезда, куда возят продукты и вывозят мусор, встала скорая. Без мигалки.

Там всё сделали так, что я сам чуть не пропустил.

Пожилому актеру с MGM стало по-настоящему плохо. Сердце, судя по всему, вперемешку с ударной дозой виски. Его вынесли через кухню, через служебный коридор, мимо кладовой. Без сирены и всполохов огней. Санитары — двое, в белых халатах — прошли по дому за полторы минуты и вышли тем же путём. Уоллес шёл впереди и открывал двери. Гвидо замыкал.

С террасы, со стороны бассейна, не было видно ничего. Там продолжали смеяться, петь песни и танцевать.

Я поймал Гвидо у кухни, когда скорая уже отъезжала.

— Живой?

— Дышит, в сознании, я дал денег санитарам, чтобы держали все в секрете. — Гвидо вытер ладони о штаны. — И послал с ним Чета в машине, чтобы в больнице всё было нормально и чтобы нам сразу сказали фамилию доктора.

— Правильно. Нам скандалы у Пуллицеров в утренних газетах не нужны.

— И журналистов там не было. Я проверил.

— Гвидо, — сказал я. — На вечеринках увеличь охрану. В смену пусть выходит по 6 человек.

— Хорошо, босс.

Синклера с Берни я нашёл там, где их и следовало искать, — за угловым столиком на террасе, с бутылкой и пепельницей, полной до краёв. Они последние стойкие оловянные солдатик, которые еще не ушли.

Фрэнк похудел и стал похож на самого себя годовой давности — того злого, вечно недопечатанного автора «Эсквайра», который возил меня по гетто. Только теперь злость у него была не от бессилия, а от работы. И ответственности. Он без меня фактически тянул весь журнал.

Берни, наоборот, раздобрел ещё больше и сидел в расстёгнутой рубахе, с сигарой, разложив на столе кожаную папку.

— Ну что у нас плохого? — я сел рядом, стащил галстук. Ненавижу эту удавку.

— Да все вроде бодро идет — пожал плечами Фрэнк — Но есть некоторые узкие места.

Новости были такие.

Почта. Тяжбы идут, и идти им ещё долго. Департамент почты второй месяц держит нас без льготного тарифа для периодики, а без него рассылка подписчикам стоит дороже самого журнала. Мы подали в суд, юристы Штейна ссылаются на «Эсквайр» против Ханнегана — тот самый процесс сорок шестого года, который «Эсквайр» выиграл в Верховном суде, — и шансы у нас отличные. Только «отличные шансы» — это через полтора года, а подписка нужна сейчас.

Поэтому в начале апреля запустили свою рассылку. Сорок два города, свои курьеры, договоры с местными развозчиками. Работает. И это, конечно, суррогат: почта покрывает всю страну до последнего городка в Небраске, а мы — сорок два города и больше ничего. Половина наших подписчиков живёт там, куда наш курьер