Укротитель Драконов VI - Ярослав Мечников

* * *

Круг открывала пожилая женщина с обветренными щеками. На её рукаве была вышита короткая волнистая линия. Она стояла возле плоской выемки в середине площадки и ждала, пока по краям перестанут разговаривать. Сам я пока стоял за нашим камнем, чёрным, с вырезанным когтем, рядом с отцом и Айрой. Отсюда была видна вся площадка: камни по кругу, у каждого старший, за старшим двое-трое своих, а дальше, за внешним кольцом, толпа тех, кому места у камней не полагалось. Айра наклонилась ко мне и шепнула, что это Ивва Тихая Вода. Черёд держать Круг переходит от очага к очагу, и сегодня он выпал Тихой Воде. В середину, добавила она, меня вызовут позже.

Ивва начала выкликать роды. Громовых назвала первыми, хотя судили сегодня как раз нас. Айра шепнула, что так положено: в Песне Начала наш дом назван первым, а выкликают по песне, а не по тому, кто прав. Дед поднял живую руку, показывая, что слышит, и сел на камень, на свёрнутый мех, ближе к краю. Рэн остался стоять у него за спиной. Я покосился на отца: Повелитель, член Совета при Троне, а тут стоит позади старика, как простой родич. Айра поймала мой взгляд.

— Имперскому всаднику на Круге голоса нет, — сказала она одними губами. — Он Трону служит. Пока спор между своими, его дело стоять и молчать, хоть бы у него за спиной десять Владык лежало.

Отец её слова наверняка слышал и даже бровью не повёл.

Дальше по кругу Ивва называла очаги, и за каждый отзывался старший. Справа от нас, на камне с тремя чертами, сидел Вейр, так близко, что я слышал, как поскрипывает его кожаный пояс. За Каменную Жилу поднял ладонь тот самый низкий широкий старик, который только что так тяжело смотрел на Молчуна, и Ивва назвала его Торвином-Кайло. За Белое Крыло отозвалась рыжеволосая женщина, Вельда. За Расщеплённый Рог руку поднял седой жилистый мужчина в куртке из пятнистой шкуры, у которого на левой кисти не хватало двух пальцев. Его звали Сквором. Айра шепнула, что Роговые живут у восточных перевалов, ловят и выслеживают зверя и стерегут гнездовья диких штурмовых от имперских ловцов. Пальцы, говорят, Сквор там же и оставил. Последним отозвался Соляной Уступ: грузный бородач по имени Гарм-Соль так и не вынул подбородок из меха. Имена я повторил про себя по два раза. Клички новых зверей я всегда запоминал в первый же день, с людьми выходило хуже.

Кремень устроилась прямо на скале у самой чаши, на подстеленной шкуре. Длинные белые волосы, которые обычно волочились за ней по снегу, она собрала в охапку и уложила на колени, чтобы ветер не таскал их по площадке. Голоса на Круге у шаманки не было, это я помнил, и зачем ей место у самого центра, я пока не понимал. Пряха встала у внешнего края площадки, поодаль от всех очагов, и перебирала узлы на запястье. Рогдан отвёл Саар-Грая к краю, за камень Жилы. Грозовой лёг на снег у внешнего кольца. Молчун шагнул было следом, но двое людей Жилы молча сдвинулись плечом к плечу и закрыли проход. Немой запнулся, постоял, не зная, куда деть руки, оглянулся на меня и в конце концов отступил за внешнее кольцо, в толпу. Оттуда, шагах в десяти, он и смотрел на серого, а серый, повернув голову, на него.

Когда Ивва назвала седьмой, последний очаг, круг замкнулся на нас. Между камнем Соляного Уступа и нашим оставалось ещё одно место, и на нём лежал тот самый восьмой камень, плашмя. Ивва провела по нему взглядом, но никого не назвала, и никто за него не отозвался. Я смотрел на него дольше, чем следовало, и Айра это заметила.

— Нижний Очаг, — пояснила она тихо. — Под Пеленой остался ещё при отце нашего старшего. Камень оставили, чтобы место помнили. Ты здесь маленьким бегал, тебе запрещали на нём сидеть.

Что-то действительно отозвалось: мокрый мех на коленях, чужая рука стаскивает меня с тёплой плиты. Вспомнить дальше я не успел. Ивва снова назвала Громовой Очаг и сказала громко, для всех: пусть камень сомнения, положенный против слова Громового старшего о возвращении внука, внесут в круг, и внесёт его тот, кого это сомнение касается. Дед ночью решил, что первый камень понесу я сам. Значит, звали меня.

Ремешок сумки на груди заело. Я потянул его, почувствовал на затылке чужие взгляды и заставил пальцы остановиться. После второго движения петля освободилась. Камень лёг в ладони тяжело, края скользнули по коже, и я вышел с ним в середину площадки, держа обеими руками. Там остановился. Куда его класть, я не знал, а память мальчика молчала: дальше ступеньки у Круглого Дома его сюда никогда не пускали. Ни стола, ни подставки тут не было, одна гладкая скала, и я, наверное, выглядел, как человек, который пришёл в чужой дом с подарком и не знает, куда его поставить. Потом я заметил у самых ног неглубокую выемку, похожую на широкую чашу. Кремень, сидевшая рядом, едва заметно постучала пальцем по её краю. Значит, сюда. Выемка была вытерта до блеска, будто в неё поколениями что-то клали и вынимали. Я опустил сланец белой отметиной вверх и только тогда заметил, как сильно дрожат пальцы. Этим камнем Вейр оспорил дедово решение вернуть меня в дом наследником. До сегодняшнего утра за это решение отвечал дед, теперь спор лежал в чаше, и отвечать по нему предстояло мне.

— Принёс сам, — сказала Ивва, проследив за моими руками. — Теперь сядь тут, у чаши, чтобы тебя видел каждый огонь. Отвечающий на Круге всегда сидит в середине. Если потребуется встать для ответа, я скажу.

Мне пододвинули низкую скамью из Круглого Дома, и я сел сбоку от чаши. Чёрный камень-место Громовых, с когтем, где сидел дед, оказался у меня за левым плечом, камень Ветряных с Вейром за правым, а остальные пять очагов смотрели мне прямо в лицо. Чтобы увидеть отца, пришлось бы оборачиваться. Ноги к этому времени стали ватными, после подъёма по ступеням колени мелко дрожали, и простоять ещё сколько-нибудь я бы, наверное, не смог. Благодарность за скамью оказалась такой сильной, что первые слова деда я едва не пропустил. Он говорил о Ясной Степи, где встретил меня ещё до приезда Рэна в Клан. В том белом пространстве за моими плечами были крылья. Он слышал два удара и