Ловелас. Том 8 - Илья Взоров

Я своими руками, на свои деньги, по собственному проекту, построил самую большую медовую ловушку в истории Соединённых Штатов!

И передал её советской разведчице.

— Тебя, кстати, наградили? — прервала мои размышления Полли.

— Да.

— Ленина?

— Что ты, — испугался я. — Такой же, как у тебя.

Она кивнула. И, кажется, была этому по-настоящему рада: одинаковый орден у куратора и агента — это уже почти семья.

А я подумал, что у меня, похоже, талант.

— И как это использовать? — спросил я тихо.

— Москва решит. Как ты сказал, наше дело маленькое.

— Так что Аарон?

— А, Штейн… — Полли закрыла сумочку. — У него жена, Кит. Ты её видел?

— Нет.

— Сталь и алмаз. Не характер — сплав. Если он тут напьется, снимет девочку и пойдет в грот, завтра он окажется без яиц.

Я засмеялся. Да, такое бывает. А Полли все пасет, за всем следит… Вот мой главный алмаз.

— Завтра в офис поедешь, там всё и решишь, — сказала она. — А сейчас иди к гостям.

— Ага, — сказал я, — только дай-ка мне ещё раз бинокль.

Потому что через плечо Полли, в другом окне, я увидел на краю бассейна близняшек. Они стащили топики бикини, поливали друг друга шампанским из бутылок.

Одинаково изогнувшись, одинаково подняв локти, одинаково склонив головы в разные стороны. И это вызвало такой вопль толпы, что мы услышали через стекла окна.

— Пойду, загоню их в дом — Полли тяжело вздохнула — Иначе быть беде.

— А…

— Даже не думай!

— Я и не думаю.

— Ты думаешь, у тебя лицо одухотворенное такое. — Она отобрала бинокль и защёлкнула сумочку.

— Чем одухотворенное?

— Похотью. Приведу их в порядок, пришлю вечером в твою спальню

— Адлер, ты чудо!

— К тебе гости, чудо-юдо. Посмотри!

Я пригляделся к дорожке, что шла к бассейну и обнаружил там знакомые лица.

Приехали кинобоссы.

Их было пятеро и только четверо представляли киностудии. И шли они так, как входят люди, которые всю жизнь заходят на подобные вечеринки последними и сразу становятся первыми.

Дэррил Занук, невысокий, загорелый, с усами и с сигарой, которую он не выпускал, кажется, даже во сне. В смокинге, при бабочке, свежий, как будто не из-за полуночи приехал, а к обеду. Глава 20-й век Фокс.

Луис Майер, пухлый, подвижный, с неизменной улыбкой и с глазами, которые эту улыбку не подтверждали. С ним я уже успел поцапаться, помириться… MGM — второй столп большой пятерки.

За ним шел Барни Балабан из Парамаунта, грузный, мрачный и, по-моему, всё ещё обиженный за проигранный в «камень-ножницы-бумагу» сценарий. Увидев заек он оживился, мигом схватил бокал шампанского у официанта с подноса.

Четвертым был Джек Уорнер. К нему сразу кинулось несколько старлеток, повисли на руках.

И пятым, отдельно, чуть позади, — Лью Вассерман.

Вот этого я опасался больше всех четверых вместе взятых.

Глава MCA. Серый кардинал Голливуда. Человек, у которого на долгосрочных контрактах сидит половина звёзд города, который управляет гильдией киноактёров и может остановить любые съёмки в Америке одним звонком в профсоюз. Еще более толстый, чем Луис-Лазарь, в тёмном костюме и роговых очках, и когда все четверо одновременно говорят, он молчит.

И мне опять в этот бассейн с пираньями надо нырнуть? Не с близняшками по ленивой речке спуститься, а вот туда?

— Давай, иди, — сказала Полли.

— Да не хочу что-то.

Она посмотрела на меня так, как смотрела, наверное, на пьяного судью, который в четыре утра отказывался вылезать из её нью-йоркского заведения.

— Кит. Ты позавчера нагнул сенатора Соединённых Штатов. В прямом эфире. На всю страну. — Она ткнула пальцем в стекло. — А сейчас стоишь тут и боишься четырёх пузанов у бассейна?

— Во-первых, пятерых. Во-вторых, я их видел в термах, Полли.

— Тем лучше.

— Тем хуже. Я их видел голыми, в простынях, потными, по очереди на одной актрисе. Они не пузаны. Это акулы бизнеса и они не прощают ни одной ошибки — ни своей, ни чужой. И знаешь, что самое поганое? Они помнят, что я их такими видел.

— Так и не делай ошибок.

— Полли, я выпил водки. И два «белых русских».

— Три, — сказала Полли.

— Три?

— Я считала.

Она вздохнула — коротко, деловито, как вздыхают над неисправной мебелью.

— Кит. Иди в спальню, зайди в уборную и засунь два пальца в горло. Потом прополощи рот, почисти зубы, выпей стакан воды с солью. Через семь минут будешь как новый.

— Это унизительно.

— Это работа. — Она пожала плечами. — За двадцать лет я объясняла это трём конгрессменам, двум федеральным судьям и одному епископу. И, представь себе, все послушались. Неужели таким простым вещам надо учить?

— Тебе бы медицинскую колонку в журнале вести.

— Иди уже.

Я вернулся в спальню, зашёл в уборную и закрыл за собой дверь.

Прополоскал рот, почистил зубы, выпил воды — солёной, как она велела, и это оказалось самым мерзким пунктом всей процедуры, — и постоял, опершись обеими руками о раковину.

Опьянение отступило. Не ушло, но отступило куда-то за спину, как отступает человек, который никуда не уходит и будет ждать в коридоре.

Я поднял голову.

В зеркале стоял двадцатидвухлетний парень в хорошем костюме, с мокрыми волосами, зачесанными справа налево.

Поправил галстук, расправил плечи. Вдохнул, выдохнул.

И пошёл вниз, к акулам.

Я вышел на террасу и сразу увидел, что вечеринка идёт своим ходом, а вот акулы от неё отделились.

Все пятеро сидели в беседке.

Она стояла на пригорке за розарием, восьмигранная, деревянная, с решётчатыми стенками, увитыми бугенвиллеей, — я её сохранил от прежних хозяев, потому что она была единственным местом в поместье, где можно спрятаться. Там поставили стол, зажгли две лампы, и в это освещённое решётчатое пятно, как в фонарь, собрались Занук, Майер, Балабан, Уорнер и Вассерман.

И c ними не было ни одной девушки.

Ни одной. Они прошли мимо всего — мимо бассейна, мимо заек, мимо старлеток, которые к Уорнеру уже вешались на руки, — и ушли туда, где тихо, взяв с собой только выпивку.

Пятеро самых