Иной путь хищника - Анатолий
Старший мастер — Кенджи, чьё лицо Мураками не видел ни разу без маски, — начал распев. Низкий, вибрирующий голос шёл будто бы и не из горла — слишком потусторонним он был, словно играя на струнах души. Звук резонировал с энергией внутри тел всех, кто был в зале, а потом, когда мотив подхватили остальные мастера, резонанс начал вовлекать в себя всё. По залу начала подниматься дымка, пока небольшая, неявная. Она постепенно приобретала объём и росла. Пространство словно бы начало подрагивать — ритуал набирал обороты.
Тьма — она не была как физическое явление, скорее ассоциация с пустотой, с отсутствием всего: мыслей, эмоций, чувств, желаний. Перечислять можно бесконечно, потому что отсутствовало всё, буквально. И вдруг — раз. И проявились мысли о том, что тут, видишь ли, ничего нет. А, собственно, где это — тут? Это был первый осмысленный вопрос, когда сознание всплыло. Не резко, не вспышкой, а медленно, как воздушный пузырь со дна озера. Следующее, что начало давить на разум, — это самоидентификация. При запросе о том — «Кто я?» — словно ударили в колокол, который почему‑то оказался в голове. Образы чередовались, как в калейдоскопе, и в конце концов это надоело сознанию.
Из глубины «чего‑то» всплыло раздражение. Оно недолго продлилось: как раз мелькнул кадр, где была могила его жены. Ярость. Она начала заполнять ту пустоту, что была внутри, а тут как раз ещё кадр: Катька, вся опутанная проводами, без сознания, а затем Пашка, который ревел в подушку, разрываемый потерей и страхами. Дальше — лица погибших друзей: война любит отнимать друзей. Ярость пульсировала, плавила всё вокруг себя. Жар был всеобъемлющий, а тут следующий кадр: Итсу с затравленным взглядом выглядывает в щель в поисках своего ребёнка, дальше — Тэо. Он упрямо стоит, улыбается ему и говорит: «Иди, я подержу дверь». Всё восприятие начало вибрировать и зудеть, зуд накатывал откуда‑то со стороны. Но он тоже дико бесил — это тоже подпитывало ЯРОСТЬ. И последний кадр: силуэт в красных одеждах ниндзя протыкает его мечом!
Ощущение тела включилось резко — так вот что это зудело! Каждая клеточка тела кипела и зудела, но особенно в районе сердца и в руках. Но по‑разному: если в груди появилась целостность, то вот в руках словно что‑то инородное. Или избыточное? Там зудело и пульсировало, как будто очень долго не было подвижным и теперь просится пошевелиться. Ну, я и напряг что‑то, сам не понял что, и почувствовал… Ну, не знаю я, как это описать: словно долго в туалет терпел и тут позволил себе расслабиться. Только вместо непонятно чего я увидел по два когтя на каждой руке. Они были как у «Бати», только по два, длиной примерно по двадцать пять сантиметров. Острые, не как в фильме у Логана были, — именно лезвия, только костяные.
Всё это шло фоном, Кай сейчас был не совсем в себе. Не было мастера «ци», был разбуженный хищник. И он явно не был рад встречающему комитету.
Мураками увидел, как тело на алтаре дрогнуло.
Не физически — скорее, как тень на стене дёргается, когда меняется свет. Кожа Кая, уже почти живая, вдруг покрылась рябью — мелкой, быстрой, как будто под ней что‑то боролось. Драконы на руках — тёмные линии, которые при жизни мальчишки двигались и мерцали, — вдруг вспыхнули. Белый — ярким, ровным светом. Чёрный — налился так, что Мураками отшагнул и напрягся.
Кенджи остановил распев. Он видел, что что‑то идёт совсем не так; продолжить же просто не мог. Голос сорвался, потоки энергии просто перемешались в непонятно что.
Один из младших адептов — четвёртый слева — упал. Без звука. Просто осел, как пустой мешок. Мураками подошёл, проверил: жив. Но… пустой. Глаза открыты, зрачки расширены, дыхание есть. Но его там не было. Жизненная сила выкачана — но не ритуалом. Кем‑то другим.
— Что за… — Мураками не закончил. Второй адепт упал. Потом третий.
Кенджи перевёл взгляд на алтарь, а потом заорал:
— Прекратите! Заглушите поток!
Мастера внутреннего круга попытались — сложили печати, направили свою ци в ритуальную структуру. Но структура не слушалась.
А потом стало поздно. Фигуру Кая выгнуло дугой, он зарычал. Мощно и гулко; звук рыка словно проникал внутрь костей и резонировал с чувством ужаса, который сам же и порождал. А потом из рук, уже и так окутанных мистическим светом татуировок, вырвались с чавкающим звуком костяные клинки. На левой руке они светились белым светом, как и татуировка дракона, на правой же — чёрные, поглощающие свет, в тон второй татуировки.
Мужчина текучим движением смахнул себя с плиты, и уже в этом движении была атака. Брызги крови разлетелись веером во все стороны: никто ничего и понять‑то не успел, а первые трупы уже начали падать на пол. А дальше силуэт воина размылся, полетели во все стороны руки, ноги, головы. Не было красивых и эффектных ударов мастера. Не было атак «ци». Просто кто‑то включил «адский вентилятор». Его пытались остановить, и он даже не пытался как‑то защищаться. Он просто с упоением резал всё, что движется, а что не двигалось — шевелил и тоже резал. Раны, что ему наносили, затягивались ещё до того, как он успевал почувствовать какой‑то дискомфорт. Да, это было больно, а ещё тут же нестерпимо зудело — это тоже подпитывало ту ярость, что сейчас им управляла.
К сожалению Кая, противники у него закончилось очень быстро. Он остановился, дышал легко, никакой усталости. В голове начали появляться какие‑то мысли, что‑то осознанное. Но тут он уловил запах: кто‑то рядом, прячется. Видимо, мнит себя охотником, но нет — его выдаёт запах, запах страха: он боится, а значит… Значит, он добыча. Но где? Кай внимательно осматривался светящимися, янтарными с ярко зеленым зрачком глазами, параллельно принюхиваясь, но не видел спрятавшегося в тенях Мураками. Кай рыскал по залу, нетерпеливо порыкивая, как вдруг получил удар. Это был удар тенью, так же, как когда‑то в горах, только сейчас палец вложился в удар полностью: он не верил, что, вступив в бой, победит. Поэтому решил бить в спину и наверняка.
Это было больно, очень, настолько, что даже сознание хищника отступило. И наконец‑то себя полностью осознал Кай. Оценка ситуации