Укротитель Драконов VI - Ярослав Мечников
Айра появилась в коридоре, увидела нас и молча принесла вторую лампу. Внутрь заходить не стала.
Кремень сразу направилась к каменному креслу возле дальней стены. Чьё оно, подсказала память мальчика: сюда садился дед, когда подолгу читал пластины, а маленький Аррен прятался за стойкой и ждал, когда тот задремлет. Шаманка села без спроса, подобрала волосы и положила их на колени.
— Мне ваш огонь без надобности, — сообщила она, когда дед поднял лампу повыше. — Давайте кожу.
Пауза вышла почти смешной. Дед посмотрел на старуху, потом на своё кресло и видимо решил не тратить остаток ночи на спор.
Раздел «Песни первого крыла» занимал две полки. Внизу стояли каменные пластины, каждая в отдельном пазу. Выше лежали свёрнутые кожи, стянутые ремешками. Некоторые потемнели настолько, что выглядели обугленными.
Дед передал лампу Рэну и снял длинный свиток. Ремень затвердел от возраста. Пришлось поддеть застёжку кончиком костяного пальца. Кожу развернули на низком столе. Запахло старым жиром и дымом.
Строки шли сверху вниз узкими рядами. Старая мова отличалась от той, которой пользовались сейчас. Знаки были знакомы памяти мальчика, только читать их получалось медленно. Рука знала направление раньше головы: палец сам находил начало и переходил к следующему выжженному слову. Смысл приходилось собирать по кускам.
Кремень запела.
Голос у неё был скрипучий, слабый, однако слова ложились в тот же ритм, что и знаки под моим пальцем. Я нашёл место о Первом Слышащем. Потом ту самую строку, которую Вейр произнёс за нашим столом, когда клал камень: кому держать край крыла, того скорлупа назовёт прежде людского голоса, а трижды оставшийся без ответа да сойдёт со старшей тропы. Смысл я и тогда понял, и сейчас он лёг в голове просто: будущего старшего рода выбирает дракон ещё в яйце, раньше, чем люди успеют за него сказать, а если яйцо трижды промолчало, наследнику надо уходить от старшинства. Именно так её и пели, когда провожали мальчика за камень. Кремень пела то же самое, слово в слово, а мой палец полз по коже вслед за её голосом.
На этом месте Вейр замолкал. Кремень тоже на миг притихла, а потом повела мотив дальше, тише и медленнее, будто вытаскивала слова из-под других.
А вот кожа на этом не кончалась. Под строкой о скорлупе, у самого нижнего края, шёл ещё один ряд знаков, мельче остальных и бледнее. Выжгли его слабее, может, торопились, а может, дописывала уже другая рука. К тому же именно за этот край свиток брали пальцами, когда разворачивали, и кожа там засалилась и потемнела почти до черноты. Если читать при очаге и не знать, что там что-то есть, эту строчку легко принять за потёртость. Я наклонился к ней почти вплотную, так что лампа в руке Рэна дохнула мне в щёку теплом.
Первый знак я узнал. Это было слово «слышать», только память мальчика подсказала, что в старой мове оно значило больше, чем услышать ушами. Так говорили о человеке, который слышит Поле, то есть умеет войти в Ясную Степь и остаться там собой. Следующие знаки разобрать не вышло: часть стёрлась, а часть была написана каким-то старым оборотом, которому мальчика, видно, не учили. Я водил пальцем туда-сюда, и каждый раз мысль соскальзывала на третьем знаке.
Система раскрылась поверх кожи.
[СОПОСТАВЛЕНИЕ ТЕКСТОВ]
[ВЕРСИЯ КРУГА — ВЕРСИЯ КОЖИ]
[РАСХОЖДЕНИЕ: 1 СТРОКА]
[ХАРАКТЕР РАСХОЖДЕНИЯ: УСЕЧЕНИЕ]
[ВОССТАНОВЛЕННЫЙ ФРАГМЕНТ:]
[… А КТО И В ТРЕТЬЮ ТИШИНУ СЛЫШИТ ПОЛЕ, ТОМУ ЧЕТВЁРТАЯ СКОРЛУПА И ПЯТАЯ, ЕСЛИ ПОЛЕ ЕГО УВИДИТ ПРИ СТАРШИХ… ]
Я даже моргнул. До сих пор Система разбирала для меня зверей, их боль, страх и Нити, и мне в голову не приходило, что она возьмётся за старую кожу. Видимо, склеила то, что видели мои глаза, с тем, что помнил мальчик, и добрала стёртое по голосу Кремень. Спасибо, подумал я ей, как подумал бы толковому ассистенту, который молча положил на стол нужную папку. Отвечать она, конечно, не стала.
Я закрыл окно и прочитал сам, вслух, медленно. На слове о пятой скорлупе запнулся и повторил его. Смысл от этого не изменился.
— «А кто и в третью тишину слышит Поле, тому четвёртая скорлупа и пятая, если Поле его увидит при старших», — произнёс я. — Здесь так записано.
Рэн наклонился ниже и провёл пальцем по строке от начала до конца, и по тому, как ровно шёл его палец, без моих остановок и возвратов, я понял, что старую мову он знает заметно лучше меня.
— Верно, — подтвердил он. — Условие продолжения испытания. Третья тишина сама по себе не закрывает старшую тропу, если человек сохраняет слышание Поля и это подтверждают старшие.
Кремень засмеялась из кресла, хотя смешного в комнате было мало.
— Четвёртый раз, — пропела она. — Яйцо, значит, всё-таки можно было дать. Или пятое. Только мальчик уже ушёл далеко, пока старики решали, какая часть песни им удобнее.
Дед стоял над кожей. Лампа в руке Рэна бросала свет снизу, и лицо старика казалось ещё глубже изрезанным.
Он прочитал строку сам. Губы двигались без звука. Потом костяная ладонь легла на край свитка. Я подумал, что жёсткие пальцы могут повредить старую кожу, однако дед едва касался её.
— Знал, как поют, — проговорил он. — Не знал, как записано. Не смотрел.
Он поднял взгляд на Кремень.
— Ты говорила.
— Говорила.
— Я решил, что ты толкуешь видение.
— Ты много чего решил, Громовой. Жизнь длинная, места для решений хватает.
Я переводил взгляд с одного на другого и никак не мог уложить это в голове.
— Подождите, — сказал я, и голос вышел громче, чем следовало в этой тесной комнате. — Строка есть. Вот она, под пальцем. Почему тогда на Круге поют только половину? Её что, вырезали?
Кремень повела плечом, будто вопрос был детский, и намотала прядь своих белых волос на палец.
— Вырезать — это ножом надо, — проскрипела она. — Её петь перестали. Один раз старший пропустил, потому что к слову не пришлась. Второй раз пропустил, потому что в первый никто не поправил. А дети песню учат с голоса, с кожи их никто не учит. Выучили без неё, потом и своих детей так же выучили. Вот и вышло, что теперь одна старуха помнит, что там было дальше, да и старуху никто слушать не хочет.
— А