Ловелас. Том 6 - Илья Взоров

Этот юрист сразу начал что-то нашептывать сенатору. Потом Маккарти стукнул молотком, объявляя заседание открытым. Меня привели к присяге и Кон, сверившись с бумагами, вкрадчиво начал — тем самым мягким, почти доброжелательным тоном, с которого всё и начинается:

— Мистер Миллер. Благодарю, что явились. Начнём, пожалуй, с установочных сведений. Скажите ваш возраст, образование, опыт работы.

Прямо как собеседование. Впрочем, давайте, поиграем в эти игры. Я сообщил комиссии про свой возраст, про неоконченный университет, из которого меня выгнали за неуплату, про издательство Ловелас.

— Спасибо, мистер Миллер, а теперь… — Кон плотоядно улыбнулся — Я хотел бы…

— Одну минутку, господа. Я хотел бы сделать заявление.

— Да, пожалуйста.

Кон удивился, переглянулся с Маккарти. Тот кивнул.

Я подался к микрофону, обвёл взглядом зал, посмотрел прямо в стеклянный глаз ближайшей камеры — туда, где сейчас была вся Америка, — и заговорил. Спокойно, отчётливо, чтобы слышал каждый у экрана.

— Прежде чем я отвечать на ваши вопросы, сенаторы, позвольте мне объяснить зрителям, которые смотрят нас сейчас по всей стране, что именно здесь только что происходит.

Кон приподнял бровь. Маккарти нахмурился.

— Любой, кто попадает на этот стул — я похлопал по предмету мебели под собой — Попадает сразу в ловушку.

И дальше я спокойным тоном, без агрессии пересказал всю ту логику, что мне изложил в машине Смут.

Чем больше я говорил, тем больше начинал кипеть Маккарти.

По залу прошёл шорох. Кон перестал улыбаться.

— Свидетель будет отвечать на вопросы — наконец, процедил Маккарти, подавшись вперёд — А не произносить речи…

— Я отвечу, сенатор, — я и не думал останавливаться. — Обязательно отвечу. Я даже знаю, что дальше вы посоветуете мне сослаться на Пятую поправку к Конституции — на моё священное право не свидетельствовать против самого себя. Право, за которое умирали отцы-основатели. И знаете, что произойдёт в ту же секунду, Америка? Меня объявят виновным. Здесь, в этом зале, Конституцию Соединённых Штатов вывернули наизнанку: тот, кто ею воспользуется, автоматически считается преступником. Ваша защита — и есть ваш приговор.

— Мистер Миллер… — начал Кон.

— А если и это не сработает, — я повысил голос, перекрывая его, — вы потребуете, чтобы я назвал имена. Сдал вам людей. Друзей, знакомых, сотрудников. И тогда — тогда я спасён! Стоит мне оговорить пару человек, например из своего издательства — и я свободен, я чист, я хороший американец. А те, кого я назову, отправятся под этот софит вслед за мной, без суда, без доказательств, по одному моему слову. Откажусь называть — сяду сам, за неуважение к Конгрессу. Предай ближнего или сядь в тюрьму. Вот, Америка, тот выбор, который свободному человеку предлагают в стенах американского Сената!

Маккарти побагровел. Он застучал молотком — раз, другой, третий.

— Довольно! Свидетель нарушает порядок! Вы явились сюда не проповеди читать!

— А с каких пор, сенатор, — я развернулся к нему всем корпусом, и голос мой зазвенел на весь зал, — с каких это пор с американскими гражданами в американском Сенате поступают вот так? Загоняют в угол, где любой ответ — приговор? Где само молчание — улика, а Конституция — признание вины? Я читал про такое. В учебниках истории. Салем, тысяча шестьсот девяносто второй год — там девушек вешали за колдовство по доносам, и точно также: не признаёшься — пытки, признаёшься — виновна и петля. Испанская инквизиция работала по той же схеме. Я думал, Америка давно похоронила эти методы. А оказывается, они живут. Здесь. Под этим флагом. За вашим столом. Вы уже «вздернули» великого актера и режиссера Чарли Чаплина, он уехал подальше от вас из страны. В ваших черных списках фигурирует Бежавший от нацизма немецкий драматург Бертольд Брехт, сотни других сценаристов и писателей. Что дальше⁈

Зал загудел. Кто-то в рядах публики охнул, кто-то — я услышал ясно — хлопнул в ладоши, потом ещё, и по галерее прессы пробежали лихорадочные вспышки фотоаппаратов. Смут рядом со мной окаменел.

А Маккарти сорвался.

Он вскочил, тыча в меня пальцем, и лицо его пошло красными пятнами, а в уголках рта закипела слюна.

— Ты! — заорал он, забыв про молоток. — Ты не смеешь! Ты сравниваешь Сенат Соединённых Штатов с инквизицией⁈ Я посажу тебя за неуважение к Конгрессу, слышишь, ты, торговец грязными картинками⁈ Ты у меня выйдешь отсюда в наручниках!

— Вот, Америка, — сказал я тихо, но микрофон разнёс это на всю страну, и на фоне его крика моё спокойствие било сильнее любого крика. — Вы всё видите сами. Я задал сенатору один-единственный вопрос — почему с гражданином обращаются как с преступником? И вместо ответа он обещает меня посадить. За один единственный вопрос.

— Прекратить! — Маккарти грохнул молотком так, что тот едва не разлетелся. — Заседание… объявляется перерыв! Уберите камеры! Уберите камеры, я сказал!

Но камеры не убрали. Операторы, вцепившись в свои треноги, снимали красное, орущее, брызжущее слюной лицо сенатора, который минуту назад был хозяином положения, а теперь потерял его весь, без остатка, на глазах у миллионов. Именно эту картинку, я знал, сегодня будет уже обсуждать вся страна.

В поднявшемся гвалте, под стук бесполезного молотка, я поймал единственный неподвижный взгляд во всём зале.

Рой Кон.

Он не кричал. Не вскакивал. Он сидел совершенно спокойно, откинувшись в кресле, и смотрел на меня — внимательно, холодно, изучающе. Без злобы. С чем-то похожим на профессиональный интерес энтомолога, разглядывающего незнакомый вид. И в этом спокойном, умном взгляде читалось то, чего не было в истерике Маккарти: понимание. Он один в этом зале, кажется, сообразил, что так — вот так, наотмашь, зная наперёд каждый ход, — защищается не перепуганный обыватель. Так действует человек, который слишком хорошо знает, чем всё это кончится. Который будто уже видел этот фильм.

И этот взгляд Кона напугал меня куда сильнее, чем весь крик Маккарти.

Потому что молото я сломал за десять минут, под камеры, на всю страну.

А вот стилет остался цел. И теперь стилет знал, что со мной что-то не так.

* * *

На выходе из Сената, уже под колоннами, Смут придержал меня за локоть.

— Поздравляю, — сказал он вполголоса, глядя, как к нам снова мчится стая репортёров. — Такого спектакля здесь не видели давно. Вы его размазали на всю страну, и это,