Ловелас. Том 6 - Илья Взоров

— Не командовать. Установить правила и держать их. — Я отодвинул тарелку. — Не спорь, не оправдывайся, не выпрашивай одобрения. Есть черта, за которую нельзя. Перешла — санкции. Не крик, не скандал — просто выходишь из разговора. Один раз, второй. И она перестаёт проверять, потому что видит: границы настоящие. И — вот парадокс, который ты сейчас не поймёшь, но потом вспомнишь, — вот тогда она наконец расслабляется. Ей больше не надо контролировать, воспитывать, тянуть на себе. Она за спиной у человека, которого не согнёшь.

Ларри жевал, хмурился, переваривал — и еду, и услышанное.

— Вот еще тебе правило, — сказал я. — И это самое важное. За серьёзное предательство второго шанса не бывает.

— Ну, все же ошибаются…

— Ошибаются. Разбить чашку — ошибка. Сорваться, накричать, забыть про годовщину — ошибка. А предательство — не ошибка. Предательство — это решение. — Я посмотрел ему в глаза. — Есть такая штука в психологии: любой поступок, за которым не последовало последствий, мозг человека записывает в разрешённые. Понимаешь? Ты простил — значит, разрешил. Ты думаешь, она оценит твоё благородство и раскается. А в голове у неё щёлкает совсем другое: «с ним так можно».

— И что, вот так вот, сразу — конец? Без разговоров?

— Без. Иначе всё, что ты про себя говорил, — пустой звук. Знаешь, чего женщина по-настоящему не прощает мужчине? Не жёсткости. Она не прощает того, что его слово оказалось трёпом.

Ларри молчал.

— И последнее, — сказал я. — Всё это работает только если ты сам по себе самодостаточен. Умеешь себе приготовить, содержать дом, у тебя есть дело, друзья, планы, цели. Потому что манипулируют всегда через дырки. Не смог сам себе сделать ужин — она приходит с кастрюлей и забирает власть. Не хватает тебе уюта, признания, женского тепла — плати подчинением. А если у тебя всё своё, если тебе и одному нормально, — ей нечего тебе продать, кроме себя самой. И тогда рядом с тобой остаются только те, кто тебе правда нравится. Не потому, что ты без них пропадёшь, а потому, что с ними лучше, чем без них.

Я замолчал. Мы доели. Официант унёс тарелки и принёс кофе.

Я смотрел на Ларри — рыжего, лопоухого, с крошками на подбородке, глядящего на меня преданно и восторженно, как на оракула, — и мне было так тошно, что хоть вой.

— Хорошая лекция, Кит, — сказал он серьёзно. — Я запомню. Прямо всё запомню, честное слово. Мне это с Дженет очень пригодится.

— Не пригодится, — сказал я.

Ларри непонимающе моргнул.

— Почему?

— Потому.

Я взял с журнального столика телефон и подвинул аппарат к нему.

— Потому что ты сейчас позвонишь в офис «Ловеласа» и уволишь её.

Кровь отхлынула от его лица.

— За что⁈ — почти выкрикнул он. — Кит, ты что несёшь? Она же…

Я вынул из внутреннего кармана три сложенных листка и положил перед ним. Расписки.

Ларри взял их. Прочитал первую. Потом вторую. Потом третью. Медленно, будто разбирал слова по слогам. Я видел, как двигаются его губы, как он снова возвращается к подписи внизу, будто надеясь, что почерк вдруг окажется чужим.

Потом он положил бумаги на скатерть, закрыл лицо ладонями и стал раскачиваться взад-вперёд, как больной зуб баюкают.

— Не может быть, — глухо сказал он в ладони. — Кит, не может быть. Это ошибка какая-то. Однофамилица. Мало ли Дженет Уилли в Америке…

— Полли все проверила.

— Но зачем⁈ — Он вскинулся. — Я же ей давал деньги! Даже больше, чем тут!

Парень постучал пальцем по распискам. Я пожал плечами:

— Может ей мало.

— Кит, как она так могла? Ей же со мной хорошо было, я знаю, я же чувствовал! Или не хорошо? Или всё вот это… — он обвёл рукой воздух, будто пытался поймать в него весь свой рухнувший мир, — Обман⁈

— Ларри…

— Может, её заставили? — он схватился за эту мысль как утопающий. — Может, у неё мать больна, может, ей нужны были деньги, может, они её припугнули…

— Кто они? Херсты?

— Да! Я поговорю с ней, — забормотал он. — Я просто поговорю, она объяснит, она же не могла просто так…

— Ларри! — я хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули чашки. Он замолчал. — Всё, что ты сейчас говоришь, ты говоришь себе. Не мне. Ты уже всё понял. Просто не хочешь признать, потому что тогда придётся признать, что ты уже месяц жил с предателем.

Он смотрел на меня, и губы у него дрожали.

— И если ты этого не сделаешь, — сказал я тихо, — это сделаю я. Только тогда, Ларри, это будет не твоё решение, а моё. И уже уйти придется не только ей, но и тебе. Мне не нужны директора, которые не могут уволить сотрудника.

Ларри побледнел, затравленно на меня посмотрел.

Я постучал ногтем по стеклу наручных часов.

— Время.

Он потянулся к трубке. Рука тряслась так, что он не сразу её поднял. Поднёс к уху, положил палец на диск — и застыл.

— Сначала Синклеру, — сказал я. — Пусть возьмёт охранника. Тот её выведет из здания. Расчёт пришлём чеком по почте. Никаких прощаний, никаких сцен в редакции. Понял?

Ларри кивнул. Раз, другой. Мокрое лицо, стиснутые челюсти.

И начал набирать номер.

Диск щёлкал под его пальцем — раз, другой, третий. Потом в трубке зашуршало, и пошли гудки.

Долгие, протяжные.

* * *

Сцена в кабинете затянулась ещё на полчаса. Ларри дозвонился, глухим, деревянным голосом отдал распоряжение Синклеру, а потом — потому что не смог иначе, потому что был он всё-таки Ларри, — попросил позвать её к телефону. И была короткая, тяжелая сцена: сначала её недоумевающий писк в трубке, потом слёзы, потом рыдания, слышные даже мне через стол. Она плакала, оправдывалась, кричала, что любит его, что деньги эти — за сущую ерунду, что она не думала, что это кому-то навредит. На самом деле она наговорила себе на статью. Кража снимков это до двух лет. Если ранее не судимая, то скорее всего отделалась бы условкой, но потом ее можно было еще дожать гражданским иском по нарушению трудового контракта о конфиденциальности. Сливать информацию конкурентам — это нарушение обязанности лояльности (duty of loyalty). Сотрудник обязан действовать в