Печатница. Новый тираж - Алена Шашкова

— Резьба?

— Да. Можно резать на дереве. Но снимок придется сначала перевести в рисунок, потом резать доску. А дерево не любит полутонов. Все, что на фотографии держится тенью, в печати может стать грязью. Особенно лицо.

Я представила, как это будет выглядеть и немного даже наморщилась. Даже Градова с ее умением не спасла бы. Нет-нет. Напечатаешь такое, а потом закидают жалобами про то, что я намеренно испортила чей-то прекрасный лик, даже если он не выглядел прекрасно.

— Жаль, — губернаторша задумчиво отвела взгляд, а потом резко повернулась ко мне: — Варвара Федоровна, я правильно поняла, что в принципе вы согласны?

Я уже понимала, во что обойдется типографии мое согласие. И все же отказать не могла — не только Анне Викторовне, но и приюту, ради которого затевалось издание.

— При одном условии. Точнее, двух. Комитет оплачивает бумагу и краску. И на издании указывается типография Лерхен.

Анна Викторовна согласилась сразу, даже предложила поместить название типографии на заметном месте. Это была не прибыль, но весомый вклад в репутацию, реклама и участие в предприятии под покровительством губернаторши, полученное без участия Карла Ивановича.

— Вы же подготовите все материалы? — уточнила я.

— Именно так. Инициатива наказуема, — развела руками Анна Викторовна, а я вздрогнула.

Губернаторша посмотрела на стол с папкой. Фраза была обычной. Но для кого? Для меня или для Вари тоже?

— Цензура.

Я поймала взгляд Анны Викторовны. Как будто это короткое слово для нее имело несколько более глубокое значение, чем то, что относилось к ее предприятию.

— Прежде всего потребуется разрешение цензора, — сказала я. — Иначе мы наберем весь текст, а потом будем переделывать страницы из-за одного подозрительного выражения.

Я перевела все в шутку, которую прочитала буквально вчера, пока пересматривала старые переписки отца со старым приятелем. Кулинарную книгу пришлось править из-за фразы про «вольный дух» в печи. Слишком уж она цензору показалась провокационной.

Мы не обсуждали пока никакой конкретики, никаких цифр и цен. Но даже это отняло довольно много времени, я начала задумываться о том, как там княгиня наверху. Конечно, выгонять губернаторшу я не собиралась, но учитывая, что наш разговор подошел к логическому завершению, я думала, она уже попрощается, однако Анна Викторовна внезапно спросила:

— Как здоровье Федора Ивановича?

— Намного лучше, вашими заботами, — ответила я, пытаясь сохранить спокойное лицо.

— Я тут ни при чем. Вы не против, если я его навещу?

Я бросила взгляд на дверь. Там была лестница на второй этаж, к спальне Фридриха. Вот только пройти к ней можно было только через гостиную, в которой сидела княгиня. И рисовала она отнюдь не цветочки и бабочки.

В просьбе губернаторши не было ничего странного или подозрительного: она не первый раз осведомлялась о здоровье Фридриха и даже помогала советом. Поэтому отказать сейчас было бы странно. Да, я могла все списать на то, что он спит, но мне казалось это неправильным.

Оставался только вопрос с княгиней. Как отреагирует Анна Викторовна? Хотя… Она упоминала картинки для сборника. А Анастасия Федоровна говорила о своем желании реализоваться как художник. Кажется… они могли друг другу помочь.

Пауза уже и так оказалась слишком долгой, поэтому подробнее этот вопрос я решила обдумать, пока мы будем у Фридриха. Но в любом случае, мне сейчас нужно было предупредить Градову.

— Идемте, — сказала я губернаторше. — Батюшка будет рад вам.

У лестницы я нарочно остановилась и произнесла чуть громче, чем стоило:

— Прошу вас, Анна Викторовна.

Сверху послышалось шуршание, какой-то стук, тихий «ой», а я мысленно закатила глаза. Незаметнее уже некуда. Мой намек поняли — это хорошо. Только вот звуковой аккомпанемент говорил о том, что убирать принялись слишком суетливо.

Когда мы вошли в гостиную, Анастасия Федоровна уже стояла возле стола. На мой взгляд слишком испуганно, улыбалась слишком широко, а реверанс вышел чересчур дерганный. Впрочем, не мне осуждать ее реверансы, которые у меня самой выходили только благодаря памяти тела.

Мы обменялись ничего не значащими фразами, после чего я провела губернаторшу к отцу. Марфа тут же встала со своего места, поклонилась и прикрыла открытую до этого форточку.

Я посмотрела на Фридриха. После визита Карла я злилась и думала, что переживания могут навредить отцу, но, кажется, дядюшка добился прямо противоположного результата. По словам Марфы, он с большим упорством начал делать упражнения, потребовал вложить ложку в его пальцы, только приходилось придерживать его руку, а в воскресенье вечером он даже назвал меня по имени.

Только вот взгляд, которым он на меня смотрел, с каждым разом становился все серьезнее. Поэтому я не могла не задаваться вопросом, что будет, когда он узнает, что я не Варя. А отец просто не может не узнать. И от этого мне было страшно: как скажется такой удар на его здоровье?

Губернаторша поздоровалась с Фридрихом и заметила дощечку с бумагой у его руки.

— Вы уже начали писать?

На лице Фридриха мелькнула кривая, но, кажется, довольная улыбка. Он вывел карандашом короткое «Ja».

— Папенька пишет понемногу, пытается говорить, но пока плохо получается, — сказала я. — Быстро устает. Спешит вернуться к делам.

Анна Викторовна повернулась к Фридриху:

— Писать вам нужно непременно, чтобы рука вспоминала. Только именно понемногу, Фридрих Иванович. Не до усталости. Ради вашей дочери, — сказала она. — Варвара Федоровна и без того держит на себе слишком много. Не заставляйте ее еще и отнимать у вас карандаш силой.

Отец сначала нахмурился от того, молодая женщина, годившаяся ему в дочери, пытается ему что-то советовать. Но было то ли в ее интонации, то ли в словах, то ли во взгляде что-то, что заставляло прислушиваться. Как будто это говорила не девушка девятнадцати лет, а умудренная опытом женщина. Едва ли моложе той же Арсеньевой.

Я даже зажмурилась на мгновение, чтобы прогнать этот морок.

Анна Викторовна заметила, что умные люди вредят себе особенно старательно. Отец подумал и вывел:

«Und Sie?»

Я прочитала и все-таки улыбнулась. Он определенно шел на поправку, что позволял себе шутить. Губернаторша не обиделась. Призналась, что сама не всегда умеет вовремя остановиться, пожелала ему беречь силы и напомнила, что типографии еще понадобится его помощь.

После этих слов Фридрих