Таксист из Forbes 8 - Ник Тарасов

— Шеф, ты сидишь? Сядь. У Дроздова маски-шоу! С утра! Мне Витёк с покраски позвонил, у него шурин мимо ехал: стоят двое в форме, всё выносят подчистую, компы вынесли, кассу вскрыли, самого, говорят, в наручники и мордой в капот! Народ у забора стоит, снимает!

— В наручники, — повторил я. — Приставы?

— Ну! Или ОМОН. Витёк говорит, шурин говорит…

— Толь. Приставы не носят наручников и не вскрывают касс. Они описывают имущество. С понятыми, под протокол, скучно, как инвентаризация.

— Да? — Толян приуныл, но быстро нашёлся: — Ну, значит, приукрасил шурин. Но что-то же там есть! Дыма без огня не бывает, шеф!

Дым был, и про огонь я знал больше Витькова шурина, но делиться не стал. Толян ушёл разносить новость дальше — судя по его траектории, к Палычу, — а версия про наручники и капот, я так понимаю, пошла гулять по городу самостоятельно, обрастая по дороге вертолётом и служебной овчаркой. Город у нас маленький, скучает, охотно дописывает чужие сюжеты.

Вторая волна пришла через час, фотографиями. Анна Игоревна прислала четыре кадра без подписи — подпись тут была и не нужна. Снимали с телефона, наискось, из-за чужого плеча, и в этой любительской кривизне была своя убедительность, какой не добьёшься постановкой.

На первом кадре за стойкой администратора «Драйв-Сервиса» сидела женщина в форменной рубашке — немолодая, со строгим пучком, перед ней лежала раскрытая папка, и она писала, склонив голову низко, по-ученически. На втором — эвакуатор на площадке, на лобовом стекле белел приклеенный лист. На третьем двое мужчин в клиентских креслах зоны ожидания растерянно смотрели в объектив: их, судя по позам, только что произвели из посетителей в понятые, и они ещё не решили, как к этому относиться. Четвёртый кадр объяснял, почему снимали наискось: на переднем плане, расплывшись, торчал ещё один телефон. Съёмку вели минимум с двух рук.

Я разглядывал эти кадры дольше, чем собирался. Никаких наручников, никакого капота. Женщина с ведомостью, лист на стекле, два ошарашенных мужика, которым теперь на год хватит историй. Собственно, вот так это и выглядит, когда система срабатывает штатно: буднично до зевоты. Настоящие казни в этом мире оформляются актом в трёх экземплярах.

И понятые. Понятых пристав взяла прямо из очереди — двух живых клиентов, которые приехали менять масло, а попали в историю. К вечеру эти двое разойдутся по своим дворам и расскажут, как оно было, и вот это будет громче любой газеты. Одно дело — прочитать, что у депутата проблемы. Совсем другое — когда сосед по гаражу лично расписывался в протоколе.

Третьей волной, ближе к двум, позвонил Ройтман и продиктовал сухой остаток. Исполнительное производство возбуждено, выезд состоялся, составлен акт о наложении ареста. Опись: производственная база с земельным участком, эвакуатор, кое-что по мелочи из оформленного на физическое лицо. Имущество оставлено на ответственное хранение с ограничением права пользования. Всё по регламенту, замечаний нет, жалоб пока не поступало.

— И одно наблюдение не для протокола, — добавил он после точки. — Мне сегодня звонили из трёх мест с вопросом, я ли веду это дело. Два звонка меня не удивили. Третий был из конторы, которая обслуживает интересы, скажем так, куда более крупные, чем наш депутат. Им-то что за печаль — вопрос открытый. Работаем дальше, Геннадий.

Он отключился, а я остался сидеть с телефоном и с этим его «третьим звонком» под рёбрами. Крупные интересы у нас в округе носили одну фамилию, и фамилия эта недавно скупала у Дроздова активы со скидкой. Похоже, моя обеспечительная плотина уже дошла по реке до всех водопользователей. Ладно. Об этом будем думать, когда постучат.

Странная штука: я ждал этого дня с момента, как стал жить Геной. Я представлял его в подробностях, со вкусом. И вот он наступил, всё получилось, чисто, законно, у противника описали базу, город пересказывает друг другу наручники, которых не было. А внутри, там, где полагалось быть салюту, стояла ровная тихая пустота, как в цеху после смены.

Я посидел с этой пустотой, послушал её и понял, о чём она. Об Оле. О том разговоре на кладбище, где я стоял над плитой с Лёхиной фотографией и обещал его вдове, что виновный будет наказан. Наказан — я тогда именно это слово сказал, и она именно это слово услышала, и мы оба понимали его одинаково. Опись имущества под это слово не подходила. Развод не подходил тоже. Всё, что мы сделали за это время, было правильно, законно и по адресу — и всё это вместе тянуло пока на треть обещанного. Съездить на Ивановское и сказать «процесс пошёл» я не мог. На кладбище не ездят с промежуточной отчётностью.

Анна Игоревна позвонила в три, и разговор у нас вышел рабочий, то есть тяжёлый.

— Геннадий Дмитриевич, я сегодня добрая, поэтому спрашиваю у вас, хотя могла бы не спрашивать. — Голос у неё был азартный, с той хрипотцой, которая появляется у людей после суток работы. Где-то на фоне стучала клавиатура: говорила она и писала одновременно. — У меня всё готово. Материала много. Поджоги, заказные проверки, выкупленные за копейки площади, запуганные хозяева — шесть эпизодов, по каждому люди, готовые говорить. Сегодняшняя опись — идеальный крючок для первого абзаца. Я ставлю материал в понедельник.

— Не ставите.

— Так. — Клавиатура смолкла. — Обоснуйте.

— Анна Игоревна, у нас с вами общий интерес, но разные часы. Ваш материал — это залп. Он красивый, он громкий и он одноразовый. Сейчас Дроздов зажат с четырёх сторон, и зажат тихо. Тихое давление работает, пока оно тихое: у человека остаётся иллюзия, что можно договориться, и он ведёт себя рационально. Ваш залп эту иллюзию сожжёт. Загнанный в угол публично, он перестанет считать. А у него, напоминаю, остаются знакомые в погонах и наши с вами адреса.

— Красиво излагаете. — Она помолчала. Слышно было, как щёлкает зажигалка. — А теперь моя бухгалтерия. Я на этой теме сижу третий год. Меня дважды заворачивала редакция, один раз мне резали материал по живому, и я терпела, потому что не хватало фактуры. Теперь фактура есть, тема горячая, и если я промолчу — её поднимет кто-нибудь из московских, по верхам, с ошибками, и снимет все сливки. Я не архивариус, Геннадий Дмитриевич. Я это писала не для ящика.

— Две недели.

— Неделя.

— Десять дней. И с меня — то, чего у вас нет: финал для материала. Настоящий, с документами. Вы же чувствуете, что история не дописана. Дайте ей дозреть — и у вас будет не