Сталинград - Павел Смолин

Никто ни с кем не разговаривал. Все берегли дыхание.

Тяжёлого мы с Тюриным несли третьим по счёту. Сменялись каждые двести метров: на битом склоне носилки тянули руки вниз тонны на две. Раненый молчал, но при каждом нашем неверном шаге коротко втягивал воздух сквозь зубы.

— Сорри, — вырвалось у меня на третьем таком вдохе, и я тут же прикусил язык.

— Чего? — не понял Митька.

— Ничего.

Американцы нынче временно союзники, но лучше соблюдать чистоту речи.

Внизу балка вывела нас на берег, и я впервые увидел Волгу вблизи. Она была огромная — широкая, тёмная, с невидимым тем берегом. От неё тянуло холодом и мокрым железом. Тут и там по воде невысоко горело, будто реку подсветили снизу.

— Красиво, — выдохнул Грачёв.

— Красиво, — согласился я. — Не смотри. Смотри под ноги, тут проволока.

Переправа не была похожа на переправу. Я почему-то ожидал пристань. Причал, сходни, порядок. А там был кусок берега, где в воду уходили сколоченные из чего попало мостки, баржи у них не было, а вокруг мостков, на песке, среди воронок, лежали раненые.

Много раненых. Гораздо больше, чем мы принесли. Они лежали рядами, накрытые чем нашлось, и между рядами ходили люди с фонарями, прикрытыми ладонью.

— Куда? — на нас налетел кто-то в шинели без петлиц. — Куда прёте? Кладите там, в третий ряд, ждите очереди.

— Сколько ждать?

— Как баржа придёт.

— А когда придёт?

Человек наградил меня взглядом и убежал. Мы положили своих в третий ряд и стали ждать.

Минут через двадцать пришлось искать врача: один из наших, с элеватора, с пробитым лёгким, начал дышать неправильно. Врач оказался женщиной лет двадцати пяти, в ватнике поверх халата, который когда-то был белым. Она стояла на коленях над носилками через два ряда от нас, и я подошёл и стал ждать, пока освободится.

— Что? — не поднимая головы, спросила она.

— У меня в третьем ряду дышит хрипло. Проникающее в грудь, повязка со вчера.

— Все хрипло дышат.

— Этот три часа назад дышал нормально.

Она подняла на меня усталое до серости лицо с тенями под глазами. Взгляд был злой и цепкий. Секунду она оценивала меня, потом молча встала и пошла следом.

Возле нашего она присела, послушала, пощупала и коротко выругалась — так, как в моей прошлой жизни ругались хирурги в приёмном покое.

— Клапанный, — бросила она куда-то в сторону. — Иглу.

Ей подали. Она сделала то, что нужно, и человек задышал.

— На баржу первым, — распорядилась она. — Вот этого. Не того, что орёт, а вот этого.

— Тот, что орёт, требует, — заметил санитар.

— Тот, что орёт, дышит и доедет. Этот не доедет.

Она поднялась, отряхнула колени и впервые разглядела меня.

— Откуда знаешь, что это важно?

— Что именно?

— Что дышал нормально, а стал хрипло. Все приходят и говорят «плохому плохо». Ты пришёл и сказал, что изменилось.

— Так это ж и есть главное. Не как есть, а что поменялось.

Она смотрела на меня ещё пару секунд.

— Крамер, — представилась она. — Зоя.

— Обухов. Виктор.

— Сколько тебе, Обухов Виктор?

— Двадцать.

— Врёшь, — махнула на меня рукой Зоя Крамер и пошла к следующим носилкам.

Ждать баржу пришлось два часа, и это оказалось хуже, чем нести. Мы сидели на песке возле своих носилок. Вокруг лежало человек полтораста, и они не молчали. Кто-то просил пить. Кто-то звал мать. Кто-то монотонно, без выражения материл санитаров, баржу, реку и всё мироздание — лишь бы говорить.

Санитары ходили между рядами и отвечали одно и то же:

— Скоро. Скоро баржа.

Бартош сел рядом со мной, достал кисет и стал сворачивать.

— Сколько их тут? — уронил он.

— Полторы сотни. Может, больше.

— И это только наш берег. — Он послюнил край бумаги. — И только сегодня.

— Ты до войны чего делал? Кроме охоты.

Он не ответил сразу: доклеил самокрутку, помял её в пальцах, поглядел на воду.

— Лес гонял, — сказал он. — Плоты. По Ангаре, вниз.

— Это как?

— Это долго, — ответил Бартош.

Я уже счёл разговор оконченным, но он продолжил:

— Вяжешь плот, встаёшь на него и идёшь. Только не идёшь ты, идёт река. Твоё дело — чтоб он в берег не сел и в порог не влез боком.

— Страшно?

— Скучно, — он усмехнулся. — Пока залом не поймаешь.

— Чего не поймаешь?

— Залом. — Он повёл рукой поперёк, показывая. — Это когда затор. Одно бревно встало неудобно, за него второе, за второе десятое, и всё — река стоит. Сзади прёт, спереди держит, и оно растёт. Вода вверх идёт. Стон стоит на две версты.

— И что делают?

— Дураки порохом рвут, — сказал Бартош. — Лес весь в щепу, людей троих недосчитаются, а через неделю новый залом на том же месте.

— А не дураки?

— А не дураки лезут смотреть.

Он наконец закурил и сощурился на дым.

— Там завсегда одно бревно есть, Витька. Одно, которое всё держит. Его найти — и всё пойдёт само. Само пойдёт, понимаешь? Ты его тронул, отскочил, а дальше река сама. — Он помолчал. — Найти трудно. Лезть страшно. Кто нашёл, того потом весь сплав уважает.

Я неделю объяснял Грачёву про окно возможности. Бартош двадцать лет искал его в заломах и называл другим словом.

— Бартош.

— Ну.

— Ты в Берлин со мной пойдёшь?

Бартош покосился на меня как на дурачка.

— На кой мне Берлин, — ответил он. — Мне бы в Смоленск.

Тут стало ясно, отчего он не смеялся тогда со всеми.

Он закурил, и мы посидели молча.

Я смотрел на воду и считал. Эта переправа была узким горлышком всего сталинградского фронта: от числа вывезенных за ночь раненых зависело больше, чем от иной атаки. А держалась она на честном слове и людях с носилками в разбитой балке.

Хорошая, крепкая мысль. Совершенно бесполезная для ефрейтора.

— Витька, — Бартош послюнил