Сталинград - Павел Смолин

Элеватор было не удержать. Не благодаря уму: в прошлой жизни я видел схему с датами. Этот квадратик менял цвет двадцать второго сентября. Сегодня было двадцатое.

Двое суток. Может, чуть больше. И сказать это я не мог: не поймут державшие этот «квадратик» уже не первые сутки высохшие, голодные и уставшие мужики пришлого ефрейтора из чужой части, который объясняет, что держать его бесполезно.

— Товарищ командир. Разрешите вопрос?

— Ну.

— У вас люди двое суток без воды. Через двое суток они не смогут держать оружие — не от храбрости зависит, от физиологии. Что предусмотрено?

Гнатенко посмотрел на меня.

— А что тут предусмотришь?

— Тогда предлагаю предусмотреть сейчас, — я показал на карту. — Пока люди могут ходить. Раненых надо выводить не тогда, когда будет прорыв, а сегодня ночью. С каждым — по одному здоровому. Мои проведут: мы днём шли этой дорогой, и она работает.

В закутке стало тихо. Чужой ефрейтор предлагал сбежать — именно так они меня услышали.

— Ты, парень, — медленно проговорил кто-то из темноты. — Предлагаешь бросить позицию?

— Я предлагаю вывести тех, кто воевать уже не может. Позицию держат здоровые. Раненые её не держат, они её едят: воду, бинты и людей, которые с ними сидят.

Гнатенко долго молчал.

— Сколько заберёшь? — спросил он наконец.

— Сколько дойдёт. Ходячих — всех. Тяжёлых — на носилках, но их немного унесём, у меня одиннадцать человек.

— Ящики зачем?

Гнатенко обвёл взглядом своих, вернулся ко мне и сплюнул воздухом.

— Забирай.

Мы вышли в два часа ночи. Девятнадцать человек: мои десять, восемь раненых и проводник. Ходячих вели под руку, двоих несли.

Дорога назад была та же, но с крюком мимо спаленного машинного отделения, а груз был гораздо тяжелее.

В дренажной трубе один из раненых начал захлёбываться кашлем, и мы стояли на карачках в вонючей воде минут пять, зажимая ему рот, пока сверху опять кто-то не прошёл.

Прошли. Ушли.

К нашим мы добрались перед рассветом. Из девятнадцати дошли семнадцать. Один тяжёлый умер в трубе, второй — уже на выходе, в подвале, метрах в ста от своих. Его донесли, и это, наверное, тоже что-то значит.

Мои — все, кроме Сафонова.

Карасёв встретил нас у входа в подвал. Лицо было бессонное.

— Живые?

— Один двухс… — Я одёрнул себя и исправился: — Убит красноармеец Сафонов. Осколком, на третьем ярусе элеватора. Вывели восьмерых раненых из гарнизона.

— Восьмерых? — Карасёв поднял брови. — Тебе приказано было доставить и вернуться.

— Так точно. Доставили и вернулись.

— С восемью чужими ранеными.

— Так они по дороге попались, товарищ лейтенант.

Карасёв махнул рукой — заводите раненых — и повернулся ко мне:

— Обухов, ты когда-нибудь выполнишь приказ так, как он написан?

— Обязательно, товарищ лейтенант. Как только напишут правильно.

Карасёв не обиделся.

В подвале нас напоили. Мутный кипяток из закопчённого котелка, который ещё позавчера казался мне настоем ржавых гвоздей, теперь показался лучшим, что я пил в двух жизнях.

Тюрин налил мне первому. Я передал Грачёву, Грачёв — Митьке, Митька выпил и почему-то заплакал, а потом сказал, что это от дыма.

Никто не стал спорить.

Кабаков осмотрел нас всех — чёрных, обгорелых, с потрескавшимися губами — и вынес заключение:

— Прям как черти.

— Кабаков, — прохрипел Полещук. — У тебя вши-то живы?

Кабаков полез в шинель, поискал и с искренним удивлением сообщил:

— Ушли.

— Куда?

— А чёрт их знает. Может, к немцам подались. У них там воды больше.

Подвал засмеялся — тихо, потому что громко смеяться потрескавшимися губами больно.

Я лежал и не мог заснуть. Ожог на левом предплечье — приложился к чему-то раскалённому на лестнице, даже не заметил когда и как — тянул и дёргал. Нога ныла. В горле стоял вкус горелого зерна, и я подозревал, что он останется со мной надолго.

Грачёв подсел, когда все уже улеглись.

— Придумал, — сказал он.

— Что придумал?

— Как пленных вести, — он смотрел не на меня, а в стену. — Если рот заткнуть и руки за спину, а второй конец верёвки — конвоиру на пояс, тогда конвоир не идёт отдельно, он идёт как все, только тащит. И стрелять может.

Я прикинул.

— Дёрнется же, Юра. Нашумит. Увидит своих и рванёт, и будь что будет. Сам подумай, сколько дел наделает в отчаянии даже связанный по рукам и ногам, которого как мешок на плече несут.

Он принял ответ и ещё посидел.

— Хочу, чтобы был способ, — наконец сказал он.

— Я тоже хочу.

Грачёв ушёл, я лёг, и навалилась беспомощность. Моряков я не вытащил. Вывел восьмерых раненых, Гнатенко на прощание пожал мне руку, но человек тридцать остались в бетонной коробке, где горит зерно, нет воды и через двое суток всё закончится.

Впервые с того момента, как я тут очнулся, я упёрся в стену, которую нельзя обойти. В доме всегда есть лазейка. В комнате всегда есть угол. У приказа всегда есть зазор.

А у элеватора — нет. Его нельзя удержать, сколько ни думай: нет воды, патронов, связи, а немцы не хотят оставить его в покое.

Бывают объекты, которые не берутся и не держатся.

Я перевернулся на другой бок и обнаружил в кармане чужую самокрутку — свёрнутую, аккуратную, так и не прикуренную.

Оставил в кармане.

Надо было поспать хотя бы три часа, потому что утром будет новая задача, а отделение у меня теперь из пяти человек и одного Митьки.

Раненых грузили на носилки в семь вечера, когда начало темнеть. Их было четырнадцать — шестеро выживших, выведенных с элеватора, и восемь своих, накопившихся за неделю. Ходячих отправляли своим ходом, тяжёлых несли по двое.

— Обухов, — Карасёв стоял над схемой и водил по ней пальцем: карандаш вчера потерял. — Доведёшь до переправы. Сдашь. Примешь пополнение, восемь человек. Приведёшь обратно.

— Восемь?

— Восемь. Радуйся, у соседей четверо.

Радоваться было чему и не чему одновременно. Восемь человек — это отделение почти в полном составе. Восемь новых человек — это восемь способов не дойти обратно.

— Товарищ лейтенант, они хоть обучены?

— Они живы. — Карасёв свернул схему. — Выполнять.

К берегу шли два часа.Балка, по которой