Я и баб(к)а, я и маг - Антонина Циль

Покупательницы фыркали, но одна уже потянулась к кошельку.

К ним, ловко лавируя между телегами и покупателями, семенил низенький человечек в соломенной шляпе — зеленщик. Его корзина была до краёв набита зеленью, и он выкрикивал на ходу:

— Щавель-щавель, кислый, как моя свекровь! Сочная петрушка, пучок за медячок! Огурец-молодец! Ароматный укроп! Всё само просится в рот!

Я уставилась на его корзину жадными глазами. Там лежали упругие вилки молодой капусты, оранжевая морковь с землёй на кончиках, пучки щавеля с крупными, сочными листьями, а ещё какие-то фиолетовые стручки и пупырчатые корнеплоды, что-то местное, мне незнакомое.

Однако останавливаться и делать покупки было некогда, дела требовали нашего внимания. Я вспомнила, что велела герну Бренцу прийти к десяти, хотя в глубине души сильно сомневалась, что этот пропойца вообще явится.

Мы свернули с главной улицы, немного поплутали, и я на всякий случай шутливо уточнила, правильной ли, короткой ли дорогой ведёт меня Молька. Но мелкая была сама серьёзность. Она рассеянно мне кивнула и вдруг сказала, резко остановившись посреди дороги:

— Знаешь, тётушка, давай сначала сходим к оценщику. Пусть он скажет нам, сколько стоит чаша. Герн Птусс… как бы…

— Может обмануть?

— Может, — кивнул ребёнок. — Он тебя никогда не обманывал, потому что ты была хитрой. Но сейчас…

— Хм, — многозначительно протянула я. — Умное дитя, что ты предлагаешь?

— Ты иногда, прежде чем пойти к господину Птуссу, заходила к господину Фонге. Господин Фонге очень не любит господина Птусса и называет его старой, лживой, вшивой вороной.

— Н-да, и у него есть на это основания?

Молька пожала плечами. Она просто пересказывала чужие слова, но все эти взрослые игры казались ей непонятными и скучными. Я велела ей отвести меня к герну Фонге, который оказался оценщиком и брал за свои услуги по десять медяков за предмет, то есть четверть мелкой серебрушки.

— Ну-с, — констатировал оценщик, изучив артефакт. — Чаша короля Зигмара. При жизни он изготовил таких… штук триста.

Я почувствовала, как у меня вытягивается лицо.

— Триста штук? Так много? Зачем ему понадобились триста чаш для женских слёз?

— А вы не знаете, фрава Брандт? — герн Фонге заметно удивился. — Он ведь был вашим коллегой, как никак, артефактором. А слёзы невинных дев — главный ингредиент приворотных зелий. Уж больно любвеобильным был король Зигмар. И в виду этого девиц в столице тогда осталось немного, он их всех… хм… не при ребенке. Годы брали свое, девицы уже не так охотно шли на контакт. Вот он и научился лепить чаши и посылал людей по всему королевству для сбора слёз.

— И сколько такая чаша может стоить?

— Смотря кому вы хотите её продать. Я, как вы, наверное, помните, артефакты не скупаю, я их только оцениваю.

— Хочу продать её… — решилась признаться я, — герну Птуссу.

— А, — оценщик пожевал губами. — Старый нетопырь жив ещё? Просите не менее семи золотых. Хотя чаша и старая, сейчас таких никто уже не делает. А девичьи слёзы остаются важным ингредиентом для приворотных. На вашем месте я бы вообще её не продавал.

Я вздохнула, и герн Фонге понимающе кивнул, проговорив:

— Впрочем, это ваше дело. Приносите на оценку артефакты собственного изготовления, дам вам скидку.

— Обязательно, — пообещала я оценщику, — так и сделаю.

— Мало, — грустно подвела итог Молька, когда мы вышли из «Точных весов».

— А ты действительно думала, что он стоит как тысяча алмазов? — усмехнулась я. — Зато если дела пойдут в гору, мы сможем выкупить Чашу. Впрочем, я уже делю шкуру неубитого медведя. Посмотрим, что скажет герн Птусс.

— Три золотых, — сказал герн Птусс. — Таки считайте это подарком. Я вообще не уверен, что это не подделка.

— Молли! — позвала я, решив посоветоваться с моей помощницей.

Но девочка замерла перед витриной у окна. В ней стояли прекрасные куклы. В одеждах, примерно времён нашего, так сказать, Людовика номер четырнадцать. С забавными фарфоровыми личиками, слегка удивлёнными и очень тщательно расписанными: розовый румянец, карминовые губки, брови ниточкой и даже пушистые ресницы из кусочков какого-то меха или щетины. Ткани, что пошли на их одежки, даже издали выглядели дорогими, а наряды искусно выполненными.

Я поняла, что Молька очень занята, и решила, что поборюсь со старым нетопырём в одиночку. Герн Птусс и вправду был похож на старую полысевшую птицу, только не на ворону, а скорее на стервятника. Выдающийся во всех отношениях крючковатый нос нависал над скошенным к шее подбородком. Чёрные глаза-буравчики прятались глубоко в глазницах под клокастыми бровями. Ими скупщик изучающе сверлил меня, грозя просверлить насквозь.

— А вы как-то сегодня иначе выглядите, фрава Брандт, — внезапно сказал торговец. — Только вот не пойму, в чём разница. Что-то… в лице… или в фигуре… или вообще…

— И не пытайтесь, — парировала я. — Женская загадка. А почему бы нам не проверить чашу, если вы сомневаетесь?

— Что ж, — гарпий пожал плечами, — приведите мне девицу, и пусть она поплачет в вашу ёмкость.

— Почему это должна делать я? Вы ведь сомневаетесь в артефакте, не я. Впрочем, моё дело предложить. Найду другого покупателя.

— Ха! — вызывающе буркнул герн Птусс, но в глазах промелькнуло что-то… опасение?

— Давайте её сюда, — велела я. — Есть у меня один человечек в Белом городе… Сейчас такую посуду ценят. Никто подобное уже не делает, а спрос на приворотные зелья…

— Пять золотых, и я беру её без проверки, — не выдержал гарпий.

— Восемь, и можете проверять.

— И проверю! Фоня!

На крик из двери в подсобные помещения явилась пышненькая, приземистая кучерявая особа. Шмыгнув не менее выдающимся, чем у герна Птусса, носом, она вопросительно произнесла:

— Папенька?

— Это моя дочь Фоня, — мог бы и не представлять. Плоть от плоти видна была, как говорится, не по паспорту, а по лицу. — Она сейчас заплачет, и мы-таки проверим вашу чашу, — торжественно сообщил мне гарпий.

— А об чём плакать, папенька? — деловито спросила Фоня.

— Откуда мне знать? Это всё ваши девичьи дела. Поплачь об счёте за твою будущую свадьбу, который мне уже принёс господин Зоннер, наш организатор и тамада. Я бы сам заплакал, но у меня уже не осталось слез.

Фоня послушно разрыдалась. Потоки слез потекли у неё по щекам, и герн Птусс собрал ее в крошечную склянку. Я ошеломлённо глядела на девицу, поражаясь, как ей удаётся так легко переходить от рыданий к улыбке и наоборот.

— Вот, глядите, — герн Птусс стоял над чашей, в которую на наших глазах вылил слёзы. — Ничего же не происходит. Подделка.

— А что должно