Двадцать два несчастья. Том 15 - Данияр Саматович Сугралинов

— Только вот я сказала им лишь то, что знала про операции, — продолжила она. — А к письму я отношению не имею. О нем мне самой сообщил человек, которому я плачу, когда оно уже лежало на подписи у замминистра. Остановить его я не могла. Зато знаю, что к этому письму готовили справку, и в ней хотели написать, что вы неоднократно оперировали, не имея допуска. С такой формулировкой комиссия подняла бы в больнице все ваши дежурства подряд и копалась бы до весны, если не до лета. Поэтому я попросила, чтобы вместо «неоднократно» там назвали три конкретных случая. Причем тех самых, где экстренность видна из истории, а пациент остался жив. Что это за случаи, я знала хорошо, потому что про ваши операции в Морках, Сережа, мне еще на Новый год рассказывали все, кому не лень. Остальное сделала Изотова, сама того не желая.

— Вы хотите сказать, что помогли мне, — уточнил я.

— Я хочу сказать, что вас проверяли бы в любом случае, а я выбрала, что именно и каким образом, — поправила она. — Убедиться в этом легко, Сережа. Справка осталась в министерстве, при втором экземпляре письма, там указаны три фамилии и три номера историй болезни. Пусть ваш Наиль запросит ее официально.

— И все же благодарить вас не вижу причин, Капитолина Леопольдовна, — ответил я. — Я вас об этом не просил. К тому же получается, что вы знали о проверке заранее, а я услышал о ней, когда машина комиссии уже стояла у крыльца санатория.

— Знала, — легко согласилась она. — Предупрежденный, вы вели бы себя иначе, а мне было важно увидеть, как вы действуете на самом деле.

— Тогда об этом и второй вопрос, про Любовь Павловну Смирнову, — сказал я. — Вы признали, что посоветовали ей обряд. Зачем? И в рощу ее послали тоже вы?

— В рощу я ее не посылала, Сережа, — ответила она и снова слегка обозначила улыбку. — Я сказала «к своим духам», а где у нее свои духи, ей виднее, она местная. Про рощу и про бензин она придумала сама. А зачем… — Она постучала ручкой по блокнотику. — Ваш порошок вернул ей трезвого мужа, который от нее ушел. И мне стало интересно провести на ней опыт. Что она сделает, если ее направить? Ну, знаете, Сережа, просто дать совет, так сказать.

Эмпатический модуль обновил данные.

— Уверенность истинная (78%).

— Презрение (63%).

— Интерес (52%).

— Вы поставили опыт на пьющей женщине, — сказал я. — В итоге в роще был пожар, а Япар лежит в больнице с пробитой головой.

— Позвольте, но жечь рощу и бить кого-то по голове я не советовала, — возразила Капитолина Леопольдовна и резко перестала улыбаться. — Воистину, заставь дуру богу молиться…

От ее неприкрытого презрения мне стало противно, но обвинить ее и правда было не в чем, если все так, как она говорит. Понятно, что у Смирновой своего ума давно нет, весь пропит.

Так что я перешел к третьему вопросу, ради которого решил сказать ей то, чего она могла не знать.

— Вам известно, что на этой неделе новый адвокат Ирины Епиходовой, вдовы моего покойного наставника, подал в московский суд ходатайство: истребовать у меня бумаги академика? — внимательно отслеживая показания системы, спросил я.

— Удивление (66%).

— Интерес (71%).

Удивилась она по-настоящему, но вот чему именно, ходатайству или тому, что о нем знаю я, модуль не различал. Спрашивать в лоб, не она ли платит адвокату, при таком показании было бесполезно: ответит она что угодно, а проверить мне нечем.

— Не знала, — медленно ответила она и что-то записала в блокнотик, держа ручку сбоку и повернув блокнот так, чтобы мне не видно было, что именно она там записывает. — Кто вам это сказал?

— Что вы будете делать с этой новостью, Капитолина Леопольдовна? — спросил я вместо ответа.

Она захлопнула блокнотик.

— То же, что собиралась, только быстрее, — объявила она. — Слушайте внимательно, Сергей Николаевич. С кондачка такое не решают, но и тянуть вам уже некуда. Так что предлагаю так. Мои юристы войдут в это дело на вашей стороне, и с ними бумаги академика не увидит никто, кроме тех, кому вы их сами отдадите. Человека, который заказал проверку, я назову вам по имени, как только мы договоримся. А вы отдадите мне полный протокол вашего метода по «Вазорелаксину Икс»: схему, дозы, наблюдения по каждому, кого лечили порошком, от Ерофея до Райки.

— И все? — сделал вид, что готов на сделку, я.

— Ах да, вот еще, — оживилась старуха. — Вы должны показать мне архив покойного академика Епиходова. А когда перейдете работать ко мне, будете обязаны вести первых двадцать пациентов в моем центре лично.

— То есть имя того, кто заказал проверку, вы уже знаете? — уточнил я.

— Скажу вам точно: нет, это не Ачиков. Этот слизняк не того полета птица, чтобы ради него целую комиссию из Москвы собирать.

— Тогда кто? — сделал я попытку, отслеживая данные модуля.

— Пока не знаю, но выясню, — отрезала она. — Я плачу людям за то, чтобы знать все, что мне нужно. — Она протянула руку и улыбнулась. — Ну что, договорились, Сережа?

— Нет, Капитолина Леопольдовна, — ответил я, покачав головой. — За справку и три операции я вам ничего не должен, я ни о чем таком вас не просил. Уверен, вы это сделали ради каких-то своих интересов. Возможно, не хотели, чтобы я увяз в проверке, во время которой вряд ли бросил бы санаторий. Насчет препарата — тоже мимо. Протокол я не отдам никому: пептид не прошел ни одного нормального испытания, и за каждого, кто его принял, отвечаю лично я. В ваш центр, где хозяйка ставит на больных людях опыты, чтобы посмотреть, что они сделают, я его точно не повезу. Максимум, что могу обещать: когда санаторий откроется, присылайте сюда своих врачей, и я покажу им все, что можно делать без вреда для больных. Больше мне предложить вам нечего.

Она помолчала, разглядывая меня. Презрения, судя по модулю, в ней не