Сталинград - Павел Смолин

Наверху никого не было. Только голубиный помёт, разбитая печная труба и вид на весь квартал через пролом в кровле.

— Сюда, быстро, — махнул я своим.

В люк посыпались мужики, недоуменно водя стволами и не понимая, зачем было спешить.

— Сюда, — я сместился к пролому и показал на две бегущие по крыше соседнего здания фигурки. — Недобитки от нас уходят.

Мужики попытались достать немцев, но не получилось. Ну а я, пока гремели выстрелы, полюбовался видом — не руинами, а великолепным потенциалом будущего наблюдательного поста, который здесь и расположится.

Я обернулся и сказал Митьке, чтоб вместе с немцем и его конвоиром бежал к Карасёву докладывать. Часы у Полещука показывали шестнадцать двадцать. Двадцать минут опоздания. Человек с картой в полку, я надеюсь, переживёт такую ужасную задержку.

Я пошёл обратно по коридору, проверяя классы ещё раз: первый обход делается быстро, второй — как следует. В третьем классе подо мной сложился пол. Перекрытие, побитое ещё позавчерашней артиллерией, дождалось моих семидесяти килограммов и решило, что с него хватит.

Я провалился по бедро, а когда меня вытаскивали, поймал в мякоть ноги здоровенную щепку — от балки, острую, как штык, длиной с ладонь.

В левую ногу.

В ту самую.

Я сидел на полу разрушенного класса, смотрел на торчащую из моей левой ноги деревяшку и, честное слово, испытывал не боль, а какое-то тоскливое возмущение. Тринадцать лет её не было. Мне вернули её несколько дней назад. И первое, что случилось с этой ногой на новой службе — не пуля, не осколок, не благородная рана.

Щепка. Из школьного пола.

— Живой? — Тюрин навис сверху.

— Живой, — я, скривившись, потянул деревяшку, но она сидела крепко. — Тюрин, ты не поверишь.

— Чему?

— Я всегда любил школу, а она ответила мне вот этим.

Тюрин изучил щепку, пол и меня.

— Бывает, — ответил он и полез за индивидуальным пакетом.

Разговорчивый.

* * *

Щепку из меня выдернул Бартош — быстро, без предупреждения, за что ему отдельное спасибо, потому что предупреждать в таких делах хуже. Крови вышло много, дырка получилась некрасивая, но кость была цела, и сухожилия, судя по всему, тоже: пальцы шевелились, стопа гнулась.

— Промыть надо, — Бартош разглядывал рану. — Не то загниёт.

— Чем?

Он молча достал флягу и встряхнул. Внутри плеснуло.

— Ты ж не пьёшь, — вспомнил я.

— А я не для питья ношу.

Спирт в открытую рану — ощущение незабываемое. Я держался прилично: не орал, только очень громко и подробно рассказывал школе, что я думаю о ней, а также о её строителях, о её перекрытиях, о наробразе и о человеке с картой в полку.

Класс слушал с уважением.

— Складно, — оценил Гриценко, когда я закончил. — Ты вот так письма и диктуй. Живо, с чувством.

Перевязали. Ходить я мог — хромая сильнее, чем на протезе. В этом городе неходячий немедленно превращается в груз, который кто-то должен тащить.

Карасёв пришёл в семнадцать с чем-то, когда мы уже закрепились и оттащили обобранные немецкие тела к стене. Сам он бежал через двор в составе левой группы, а когда мы доели второй этаж, куда-то свалил по офицерским делам. Грязный, в копоти, как и мы все. Он прошёл по школе — по цоколю, по первому этажу, по коридору, где меня укусил пол. Постоял над Зотовым. Потом вышел во двор, к горелым складам, откуда всё ещё тянуло чёрным и вонючим, и долго на них смотрел.

— Дым — твоё? — спросил он, когда вернулся.

— Так точно.

— А если бы ветер сменился?

— Тогда бы вы, товарищ лейтенант, докладывали, что школа не взята, а вам нужен новый взвод.

Он долго смотрел на меня. Изображать красноармейца без собственных мыслей не хотелось: во дворе осталось пятеро наших, на лестнице сидел Зотов.

— Двенадцать человек потерь, — сказал Карасёв. — Из тридцати одного.

— Через двор без дыма было бы тридцать один из тридцати одного.

Он не ответил. Я был прав, легче от этого не становилось, а завтра ждали ещё одна школа, ещё один человек с картой и ещё восемьдесят метров по открытому месту.

— В полк доложу, что взяли в шестнадцать ноль-ноль, — сказал он наконец. — Двадцать минут им знать не обязательно.

— Разумно, товарищ лейтенант.

— Обухов.

— Я.

— Ты в следующий раз не спрашивай «почему к шестнадцати», — он потёр лицо ладонью, и я вдруг заметил, что на свои двадцать три года летёха уже не выглядел. — Ты просто приходи и говори, как сделать. Понял?

— Понял.

Он ушёл. Взводный попросил рядового приходить с предложениями — важнее взятой школы, хотя Карасёв этого так не называл.

Грачёв нашёл меня минут через двадцать, сел рядом на корточки, выдержал для приличия секунд десять и выдал:

— Приказ же был дурной.

— Был.

— И вы… ты его выполнил.

— Мы выполнили, — поправил я.

Он поправил очки. У него внутри что-то не сходилось. Я ждал, пока сформулирует сам: чужие формулировки в голове не держатся.

— А почему тогда не сказал, что он дурной? Ты же взводному сказал только про двор. А что вся эта затея дурная — не сказал.

— А смысл?

— Ну как… чтоб он знал.

— Он знал, — я подтянул раненую ногу поудобнее. — Он знал это раньше меня и лучше меня. И комбат знал. И, скорее всего, тот, кто в полку. Знали все, Грачёв. От того, что я бы сказал это вслух ещё раз, немцы из школы бы не ушли.

Грачёв помолчал.

— Тогда получается, что ничего нельзя сделать.

— Не так, — снова поправил я.

Я показал подбородком в сторону окна — туда, где над складами всё ещё висело чёрное покрывало:

— Отменить приказ я не могу. Изменить срок не могу. Убедить полк не могу — меня в полку никто не знает и знать не хочет. Но приказ говорит только «взять школу к шестнадцати». Он не говорит, каким маршрутом, в каком порядке и при какой видимости. Это и есть лазейка. Вот в неё мы и будем лезть.

— Лазейка, — повторил Грачёв.

— Лазейка почти всегда есть. — Я протянул руку и бережно почесал