Сталинград - Павел Смолин

Один из них выстрелил в меня из пистолета с трёх метров и промахнулся, за что я испытал к нему острую благодарность и наградил пулей из «мосинки».

Первый этаж взяли почти легко. Немцы уже знали, что мы внутри, а внутри мы, как выяснилось, работали лучше.

Наверху оставались. Их было слышно: шаги, короткая перекличка, лязг чего-то по полу.

— Второй, — Зотов мотнул подбородком на лестницу.

Лестница в этой школе была парадная, широкая, с двумя маршами и площадкой на повороте. В мирное время по такой бегают дети. В военное по ней поднимаются люди, которых сверху видно на две секунды раньше, чем они увидят тех, кто наверху.

Мы пошли по стеночке, я вторым, и на четвёртой ступени сверху прилетело.

Зотов крякнул. Так крякают, когда споткнулись.

Я огрызнулся из винтовки в потолок над площадкой, чтоб тот наверху убрал голову, сместился вправо, к простенку, в движении передёрнул затвор и поймал его на выходе. Он высунулся снова из-за тех же перил. Так делают все, кто уверен, что место хорошее.

Место было хорошее, но второй раз оно ему не помогло.

Зотов сидел на ступеньке, привалившись к стене.

— Ты гляди, — выдохнул он.

И обмяк, глядя вниз, в коридор первого этажа, где бежали наши. Я перехватил его под мышки, стащил ниже площадки, за простенок, чтоб не торчал на прострел. Ефрейтор был тяжёлый и уже не помогал. Я закрыл ему глаза и подобрал его винтовку, потому что оставлять оружие на лестнице нельзя.

Сверху опять затопали.

— Тюрин, — я показал стволом. — Со мной. Грачёв, третьим. Держи спину и не лезь вперёд меня.

Второй этаж оказался длинным коридором с четырьмя дверями по правой стороне и окнами по левой. Свет из окон падал полосами, в этих полосах висела пыль, и любой, кто шёл по коридору, был в них как на витрине.

Вторая была закрыта. Я приложил ухо. За дверью переступили. Раз, другой. Кто-то стоял и переминался, и было слышно, как он сглатывает.

Я показал Грачёву два пальца, потом на дверь, потом на себя. Он встал у ручки боком, вне створа. Я поднял обрез и разрядил правый ствол в полотно на высоте груди.

Двенадцатый калибр разметал филенку и влетел в того, кто за ней стоял. Тот коротко заорал и захлебнулся собственным криком. Грачёв ударил ногой. Полотно повисло на верхней петле, я вошёл плечом, снёс его совсем и поехал по мусору вниз, на бок, прикрываясь мертвецом с развороченной грудью.

Второй был у окна и разворачивался ко мне. Из положения лёжа, снизу вверх, с четырёх метров я разрядил в него левый ствол.

Мир опять схлопнулся в белый звон, и дальше я работал, не слыша ничего: видел, как Грачёв вскидывает винтовку и стреляет куда-то в глубину, за перевёрнутый шкаф. Видел, как оттуда вываливается третий — я не успел его заметить, он сидел за шкафом с самого начала. Видел, как Грачёв передёргивает затвор и стреляет ещё раз, уже в упор, и лицо у него при этом такое, будто он решает задачу у доски.

Добрал. Молодец.

Я переломил обрез, вытащил гильзы и полез за патронами. Сквозь звон в ушах прорезался топот в коридоре. Из третьей комнаты бежали — много, сразу, толпой, которой очень хотелось помочь своим.

Вставив патроны, я убрал обрез — в коридор не годится, в коридоре двадцать метров — и заодно отметил, что всего осталось три патрона.

— Грачёв! К двери! — заорал я, не слыша себя.

Мы легли по обе стороны от проёма. Для бегущих коридор стал трубой, из которой некуда деться.

Я взял первого. Грачёв взял второго — не сразу, со второго выстрела, но взял. Третий и четвёртый рванули обратно, к своей двери, и в этот момент из первого класса, из того самого, пустого, с партами у стены, ударили Тюрин и Полещук, успевшие туда забежать.

Один из немцев успел влететь в третью комнату, остальные легли в коридоре. Стало тихо. Не по-настоящему тихо, а по-моему: у меня в голове стоял ровный белый гул, сквозь который прорезались голоса.

Грачёв сидел у косяка, смотрел на свою винтовку и делал это чересчур внимательно.

— Ты как? — спросил я слишком громко.

Он не ответил. Потом посмотрел на меня и сказал что-то, чего я не расслышал.

— Что?

— Я его со второго раза, — сказал он громче. — Первым не попал.

— Со второго попал.

— Первым не попал.

— Грачёв, — я поймал его взгляд. — С двадцати метров, по бегущему, в коридоре, в первый раз в жизни. Со второго — это хорошо.

Грачёв помолчал, кивнул и начал досылать патроны в магазин. Руки дрожали — после такого им полагалось.

Из третьей комнаты тем временем раздавалась классика:

— Нихт шиссен! Их гебе ауф!

— Чё он? — спросил не смотревший фильмов про Великую Отечественную Грачёв.

— Сдаться хочет, — перевёл я. — Кто немецкий знает⁈

Из первой комнаты и с лестницы ответили, что никто. Плохо, язык противника нужно учить — я вот не учил и теперь должен напрягаться, выуживая из памяти то, что зашито в культуру. Как там?

— Комм хер, — неуверенно ответил я немцу.

Мужики заржали, а из третьей комнаты после паузы понеслась очень длинная речь, которую мне пришлось прервать: время уже перевалило за четыре, а школу требовалось взять к четырём.

— Комм хер! — подумав, добавил я. — Хэнде хох!

Командирский рёв сработал: повторяя как заведённый «нихт шиссен», немец с поднятыми руками вышел в коридор и пошёл к нам. Его трясло.

— Митька! — позвал я. — Обыщи и свяжи трофей, летёхе подарим.

Пока бойцы потрошили карманы и подсумки немца, мы с Грачёвым и Тюриным направились к четвёртой комнате.

— Хэнде хох! — попробовал я решить миром.

Ответом было молчание. Я прислонился ухом и пару минут послушал. Тихо.

— Или нету, или хитрые, — решил я. — Входим, — и на всякий случай легонько толкнул дверь, сразу же спрятавшись за косяком.

Дверь спокойно открылась, тишина осталась. Заглянули — пусто.

— Второй этаж — всё, — выдохнул я. — Чердак теперь.

Люк был открыт, лестница на месте. Помня прошлый чердак, я поднял ствол в потолок и минуту слушал. Наверху не дышали. Митька, добравшийся до нас с левого края, вызвался слазить. Я