Новые опасные видения - Харлан Эллисон
А потом – кража телевизоров, а потом – ряд притонов в Калумет-Сити, а потом – перевозка чистого героина из Матамороса, а потом – Ливенворт, штат Канзас, от одного до пяти. А из-за того, что в Ливенворте Сидни замели опять, – еще пятерка. (Один из пацанов, которых он затаскивал в сарай с инструментами, возмутился из-за роли, к которой его принуждали другие заключенные, и в итоге потерял много крови и скончался от большой швейной иглы в глазу.)
…о, девицы Калумет-Сити… о, жаркие и песчаные просторы «Кинг-Ранч»… о, серые стены, веселые ребята и мозолистые от джута руки… и банкноты порхали и скользили по одиноким парковкам дальнобоев и улицам жарких летних ночей, и в меските, и через решетку…
А потом – шулерство в азартных играх в ЛА, и пирамида во Фриско, и кислотный культ в Беркли, и Мэри Луиза Алленби. («Я спасу тебя, Сидни. Поверь, Сидни, и тогда я тебя спасу».) И он притворился, что поверил, и женился на Мэри Луизе Алленби, и задрал ставки до пятидесяти долларов против четвертака, и задрал цену до пяти долларов за кубик, а когда Мэри Луиза повелась на байки о криогенном бессмертии и вбухала все деньги в лабораторию по заморозке, Сидни толкал анабиозные капсулы и вечный уход по двадцать тысяч, и боже мой, деньги текли рекой, и даже Мэри Луиза стала терпимее, если он каждые пару недель уезжал в Вегас или в Тихуану, и уроки Южного Чикаго окупились сторицей, и не жизнь была, а рай – ну или насколько близко к раю может подобраться такой человек, как Сидни Беккет, – как тут однажды, в три часа ночи, во время групповухи, в полой вене Сидни оторвался сношенный и раздувшийся кусочек сосудистой ткани, изящно проскользил двадцать семь миллиметров, а потом зацепился неровным краем и перекрыл ток крови к правому ушку предсердия.
…О глубокие и таинственные пучины… о парус без ветра… о танец диастолы… о виновные вены предсердия…
Последними словами Сидни, когда он хрипел и трепыхался на полу у кровати, было:
– Похороните меня в могиле! Не дайте Мэри Луизе запихнуть меня в хренов ящик!
Окружающие по-латиноамерикански пожали плечами – и его в коме отослали обратно в Бейкерсфилд; и стоило врачу скатать свой стетоскоп и покачать головой, как Мэри Луиза и пара парней закатили Сидни в холодильную камеру и уложили в ящик. А раз уж Мэри Луиза не смогла спасти Сидни при жизни, она решила в порыве любви и фанатизма спасти его на какое-нибудь будущее, когда у нее будет вторая попытка. В глубине души она не доверяла надежности своей лаборатории, но считала, что, благодаря ее собственной психической гармонии с соответствующей музыкой сфер, клиенты все равно не найдут ничего лучше. И соответственно перенесла два ящика – с Сидни и пустой – в хранилище глубоко под горами Сан-Педрос.
…О, любовь спасителя грешных… О, похоть художника к холсту… о, любовь, о, любовь, о, беспечная любовь… и долларовые банкноты плясали, как электроны, в казну энергокомпании «Пасифик лайт энд пауэр»…
И в 76-м, за пять лет до смерти самой Мэри Луизы, когда со станков сошла ячейка на основе фторида цезия, она одной из первых купила этот удивительно долгоиграющий источник энергии. Но когда в 81-м скончалась и она, ее родственники были уже не так аккуратны с ее телесным сохранением, как она с Сидни, и, хоть ячейка в глубоком хранилище помогла Сидни пережить Китае-советскую ядерную войну, два потрясения воль разлома Сан-Андреас и четыреста лет смертного штурм-унд-дранга[242], очнулся он все-таки – по-прежнему с остаточными образами Мари, Хуана и той пары средних лет из Лигонье, штат Пенсильвания, – в одиночестве. Больше Мэри Луиза спасти его не могла.
– Хошпади Боже! – воскликнул Сидни, когда вновь смог соображать. Машина, – чья окружающая умудренность мигом подсказала, что он уже не в Тихуане, а где-то за пределами воображения, – уже восстановила его ткани чуть ли не клетка к клетке. Но, несмотря на все чудо воскрешения, в мозгу остались мелкие аномалии: Сидни на пятьдесят процентов оглох на одно ухо; не мог прекратить дрожь левой руки; шепелявил.
…О чудеса и дива!.. О будущее совершенное!.. О лучший из возможных миров!.. О, со дня на день…
На голос Сидни явился человек – очень высокая женщина с коротко стриженными белыми волосами, с красно-синими полосами на лице и какой-то штукой в левой руке, которую она нацелила на Сидни. Из одежды на ней был только тонкий ремень, на котором поблескивали разные инструменты.
Сидни съежился в своем гнезде проводов и трубок.
– Не бо-ойтесь, – произнесла она с ужасающе странным акцентом. – Вы долго спать.
И сделала что-то со штукой в руке. Сидни услышал высокий гул и почувствовал покалывание по всему телу, провода и трубки отстали от него и втянулись в чудовище в ногах его постели. Осталась только одна трубка – и, когда Сидни с трудом сел, чтобы спустить ноги на пол, высокая женщина сделала своей штукой что-то еще, последняя трубка дрогнула – и покалывание в левой руке Сидни вдруг разошлось по всему телу, а он прилег обратно.
– Хошпади бо…
В следующий раз он очнулся в темной комнате. Рядом не было ни людей, ни чудесного чудовища. Появился поднос с едой, и он поел. Перед ним появился экран, и с ним со странными акцентами заговорили два человека в халатах врачей. Ему рассказали о его возрождении, о его важности как единственного выжившего из своего времени, о его ценности для историков и физиологов. Рассказали о событиях прошедших веков. Он снова поел, поспал и увидел экран, и ему рассказали о цивилизации, к которой он скоро присоединится, и о роли, которую ему надо в ней играть. Он ел, спал, смотрел на экран и узнавал, что нужно знать, и однажды экран не включился, зато открылась дверь, появилась высокая беловолосая женщина и дала ему тонкий ремень, карту города и ключ странной формы от назначенной ему квартиры.
…сводчатый купол и счастливые люди… счастливые, счастливые люди… перерождение Сидни, перерождение Бакминстера Фуллера[243], перерождение Таунсенд-стрит, штата Калифорния… и искусственная листва в искусственном парке трепетала на искусственном ветру, как поддельные долларовые банкноты, равнодушно брошенные на белый живот неумелой шлюхи…
Первый год в Куполе Сан-Фернандо пролетел быстро. Сидни был скучным человеком, но всем его пожеланиям, пусть даже самым эзотеричным, угождали мгновенно – будь то наяву или в идеальной иллюзии, – а благодаря своей уникальности он никогда не мог пожаловаться на одиночество.
Но на второй год новизна уже сошла