Новые опасные видения - Харлан Эллисон

«Я ХОЧУ БЫТЬ СВОБОДНОЙ. Я ХОЧУ ТУДА, ГДЕ ЕСТЬ ТАКИЕ, КАК Я».

У ее ног клокотала слизь, по стенам сбегала кровь, и тогда она раскрыла пудреницу и рассеяла в воздухе порошок: тот потянуло в одну сторону, задуло в другую. Сомкнулись стены, последовали гул несущегося ветра и могучий взрыв.

…….

Врачи уже допили виски, уже пришли к предварительному решению о пациентке. Один врач передал листок Матроне, та приготовилась выносить вердикт.

И вдруг Элоиза закашлялась мучительным, оглушительным, гулким кашлем. Между губ брызнула триумфальная арка мокроты и крови, а за ней вырвалось облако мелкого порошка. Она снова закашлялась, вцепившись в горло, и ее подбородок окрасила струйка крови. С бледной кожи лился пот, она дрожала, как от жара.

В зале настала короткая и глубокая тишина, затем поднялся оглушительный шум со скрежетом, криками, звуком бьющегося стекла, торопливым шарканьем. Лопнул и протек на розовый пол калоприемник, его содержимое растоптали и разнесли подагрические ноги. Распахнулись огромные двери, и внутрь хлынули Голодающие и Врожденные. Они увидели кровь на коротком белом платье и пришли в ярость, загорелись, ломали и метались, размахивали своими кожей да костями. Костыли отлично мозжили черепа, катились по полу стеклянные глаза и ломали ноги и бедра, нутромеры дробили кальцифицированные зубы, а слуховой аппарат ловко и наверняка звучно душил того, кто и так скоро бы умер от цирроза печени.

Элоиза вдруг впала в панику; похоже, вид ее самопроизвольного недуга не помог влиться в обычное общество, как она надеялась. В чем она просчиталась? Страшно тянуло откашляться, но она все-таки во всю глотку закричала:

– Кто-нибудь, отключите силовое поле на вашем чертовом кресле!

На нетвердых ногах приплелся невролог с маковой головой и сдвинул спасительный рычаг, и она вскочила, чтобы бежать, но он перекрыл ей путь с ухмылкой – гротескно красивый и очевидно разгневанный.

– Ты предала себя! – проныл он, обиженно обнажив нижние зубы.

– Не понимаю, о чем вы! Я в смертельной опасности, вы что, не видите?

– Но, послушайте…

Она не слушала – только видела, как близится его лицо для искреннего разговора; с силой вскинула ногу, врезав ему между ног, и он пал, словно пшеница под серпом. Задыхаясь, выворачиваясь наизнанку, она пробежала через сцену и оказалась в маленькой кладовке в конце коридора. Слишком поздно она поняла, что бежать надо было к надписи «Выход» в конце Театра. Здесь стояли шкафы, заставленные лекарствами, химикатами, цилиндрами и ватой; она слепо шарилась в них, закрывая уши от себя самой. Теперь от нее требовался большой поступок – какой-то ошеломительный, очищающий финальный акт!

Капсулы цианистого калия.

О! что за прекрасная голубая склянка, что за чудное украшение в виде черепа с костями! Элоиза прижала к себе тяжелую банку, как ребенка, вышла из кладовой и скоро нашла лестницу, как и надеялась, – ведущую на галерею в колосниках. Оттуда ей открылся славный вид и на сцену, и на зал. Неразбериха, беспорядок, запахи – внизу все было совершенно отвратительным.

Она вытряхнула маленькие стеклянные шарики, чтобы те с шорохом посыпались вниз, бросила заодно и банку и побежала так быстро, как только позволяли перетруженные легкие, зажимая платьем нос и рот, пока наконец не нашла выход на чистый свежий воздух и не захлопнула дверь за собой. Последнее, что она слышала изнутри, – это вопли массовой смерти и обвинения, что она в сговоре с Ананиасом Макаллистером.

– Суеверие! Скверна! Заговорщики! – хрипло возразила она на бегу. Как же вечер отличался от утра. Начинался день чинно и золочено; вечер опускался торжественно и ало.

Она миновала запустелый гравийный пустырь, вышла на открытые поля и прилегла отдохнуть; все тело изнывало от боли, и дискомфорт было еще труднее переносить из-за его полной новизны. Она прислушивалась к собственным спутанным мыслям о том, что, быть может, перестаралась, послала слишком серьезное сообщение, и гадала, как быть дальше, куда податься; думала о том, что спасать мать и скрываться бесполезно. Мать все равно скоро умрет, и разве она не поставила все на свободу? Кто-то приблизился и шлепнулся на траву рядом, повергнув ее в ужас и в приступ кашля. Это оказался невролог Маковая Голова.

– Но ты же был…

– Нет. После твоего удара я встал и немедленно ушел. Я так и думал, что ты сделаешь что-то страшное, предвидел.

Она слишком вымоталась, чтобы двигаться, так что откинулась на спину в слезах и мольбах, жалобно объясняясь.

Не слушая, что она лепечет, он произнес:

– Ты, конечно, понимаешь, что тебе бы никто не причинил вреда, если бы ты просто сохраняла спокойствие и ждала?

– Нет-нет, меня бы убили…

– Вовсе нет. Мы решили сделать из тебя для них живой фетиш, мы бы проследили, чтобы тебе не причинили вреда. Так и они бы остались довольны, и ты была бы у нас под рукой. Мы решили, что не ты виновата в своем проклятом здоровье, а твоя мать.

Выпадала роса, становилось влажно и зябко.

– И что мне теперь делать? Мне здесь так одиноко, мне здесь нет места.

– Наверное, ты чувствуешь себя особенной. – Маковая Голова поднялся с земли, с сомнением ощупывая намокший зад.

– Но я, я, я же другая…

Он молча отвернулся, ясно давая понять, что не видел в этом оправдания тому, на что она оказалась способна: предательство самой себя, массовое убийство.

– Но они так отвратительны, – пробормотала она, зная теперь, что никакие ее слова не имеют значения.

Той ночью она спала на холодной земле, и ее тревожили кашель, рвота и сны, которые она забыла, стоило открыть глаза на рассвете. Все тело ломило от новых ощущений – по всей видимости, пневмонии. Она прижалась горячим лбом к холодным травам и убивала время, глядя, как под восходящим солнцем распускается мак. Она не срывала его, а только наблюдала.

– Я просто хотела быть свободной. Я никому не хотела зла.

Ее слова унеслись на ветрах Пергамона.