Создатели монстров - Рональд Гросс

Я сам находил эти крики весьма раздражающими, а по мере того, как приближалось послеобеденное время, они увеличились в интенсивности и глубине. Сначала они были для меня всего лишь мучительны, но их постоянное повторение в конце концов совершенно расстроило меня. Я отбросил в сторону перевод Горация, который пробовал читать, и, сжав кулаки и кусая губы, стал шагать по комнате из угла в угол. В какой-то момент я даже начал затыкать себе уши пальцами, но действие на меня этих криков все увеличивалось. Наконец в них стала звучать такая потусторонняя степень страдания, что я почувствовал себя не в силах больше оставаться в комнате. Я вышел на воздух, в усыпительный жар полуденного солнца и, пройдя главные ворота, снова запертые, повернул за угол ограды.

На воздухе крики звучали еще сильнее.

Казалось, будто все страдание мира сосредоточилось в этих воплях. Я подумал – эта мысль крутилась уже давно, – что если бы точно такое же страдание испытывалось кем-нибудь вблизи меня, но не выражалось бы вовсе звуками, я отнесся бы к нему довольно хладнокровно. Жалость охватывает нас, главным образом, тогда, когда муки облекаются в голос – в звук, терзающий нервы.

Несмотря на яркое сияние солнца в небе и зеленые веера колеблемых свежим морским ветром деревьев, весь мир казался мне мрачным хаосом, полным затуманенных, кровавых призраков. И это видение сохранялось до тех пор, пока я не отошел на расстояние ружейного выстрела от дома с его пестрой оградой.

Я пробирался сквозь кустарник, покрывавший холм позади дома, почти не замечая, куда иду. Пройдя мимо густой группы прямоствольных деревьев, я очутился на другой стороне холма. По узкой долине внизу тек ручей. Я остановился, прислушался. Пройденное расстояние (или же густое лиственное убранство деревьев) не пропускало звуки, шедшие из-за забора. Все кругом было тихо. Но вот с легким шорохом выскочил кролик и бросился со всех ног удирать по стелющемуся передо мною склону холма. Постояв немного, я уселся в тени на опушке леса.

Место было красивое. Ручейка было совсем не видать за пышной растительностью его берегов, и только в одном месте треугольной гладью сверкала блестящая поверхность воды. На той стороне, в синеватом тумане, виднелась густая чаща деревьев и ползучих растений, а над ними простиралось все то же ясное голубое небо. Тут и там были разбросаны белые и малиновые сплетения каких-то цветущих вьюнков. Некоторое время взгляд мой блуждал по окрестному пейзажу, но затем мысли мои снова вернулись к странным особенностям слуги Монтгомери. Однако было слишком жарко для усиленных размышлений, и скоро я впал в какое-то полудремотное состояние – нечто среднее между сном и бодрствованием.

Не знаю, через сколько времени меня разбудил шелест зелени на противоположной стороне ручья. Сперва я увидел лишь колеблющиеся верхушки папоротников и тростников. Вдруг на берегу показалось что-то, но что это было – я не мог рассмотреть с первого взгляда. Оно нагнуло голову и принялось пить. Тут только я увидел, что это был человек… но это был человек, ходящий на четвереньках, подобно животному!

Он был одет в голубоватую робу. Волосы у него были черные, а тело и лицо – медно-красного цвета. По-видимому, необычайное безобразие было общей чертой всех островитян по соседству с Моро. Я мог даже расслышать, как он втягивал в себя воду.

Я наклонился вперед, чтобы лучше рассмотреть его. Кусочек лавы, отколовшейся от движения моей руки, покатился вниз по откосу. Дикарь с отчетливо виноватым видом вскинул голову – и глаза наши встретились.

Он тотчас же вскочил и какое-то время стоял, вытирая рот неуклюжей рукой и смотря на меня. Ноги его были почти в два раза короче его туловища. Так мы, быть может, с минуту смущенно и неподвижно созерцали друг друга.

Затем, оглянувшись на меня раз или два, он рванулся в кусты, и я услышал, как шум листьев делался все слабее и слабее, пока совершенно не затих где-то вдали. Время от времени островитянин оборачивался и пристально смотрел на меня. Еще долго после того, как он скрылся из виду, я продолжал сидеть, глядя ему вслед. Всю мою дрему точно рукой сняло.

Вздрогнув от шума, раздавшегося позади меня, и резко обернувшись, я увидел белый мелькающий хвост кролика, скрывшегося на вершине откоса. Я вскочил на ноги.

Появление страшного полузвериного существа показало мне, что это безлюдное место может быть обитаемым. Я нервно осмотрелся вокруг себя, жалея о том, что не имею оружия. Тут мне пришла в голову мысль, что только что виденный мной человек был в синеватой одежде, а не нагим, каким подобало быть настоящему троглодиту. Я постарался убедить себя, что, по всей вероятности, он был мирно настроен и что мрачная свирепость его вида мне всего лишь привиделась.

Но все же его появление сильно расстроило меня. Я пошел влево по откосу холма, смотря по сторонам, заглядывая в прорехи меж прямых древесных стволов. Почему этот человек ходил на четвереньках и пил воду ртом, даже не зачерпывая ладонью? Тут я снова услыхал вой животного и, предполагая, что это пума, повернулся и пошел в направлении, диаметрально противоположном доносившимся до меня звукам. Дорога привела меня вниз к ручью. Миновав ручей, я продолжал пробивать себе путь сквозь находящийся позади него кустарник. Ярко-красное пятно на земле привлекло к себе мое внимание. Подойдя к нему ближе, я увидел, что это был странного вида гриб, сильно разветвленный и сморщенный, похожий на листовидный лишайник. При первом же моем прикосновении он расплылся в мягкую слизь. Дальше под тенью роскошных папоротников я набрел на очень неприятную картину: труп кролика, весь облепленный золотистыми мухами, еще теплый, с оторванной головой.

Я остановился, пораженный видом крови. На острове погиб насильственной смертью один из его обитателей! На трупе не было никаких других признаков насилия. Казалось, он был внезапно схвачен и убит. Смотря на это маленькое пушистое мягкое тельце, я невольно задал себе вопрос: как это могло случиться? Ощущение смутного страха, вызванное во мне нечеловеческим лицом существа, пившего у ручья, приняло теперь куда более конкретную форму. Я почувствовал, сколько опасности заключалось для меня в пребывании здесь, среди этих незнакомцев. Окружающая чаща стала казаться иной моему воображению.