Создатели монстров - Рональд Гросс

– Я весь в вашей власти, – сказал я. У меня не было ни малейшего представления о том, что означало это загадочное «туда».

– Я думал о том же, – ответил Монтгомери. – Но у меня имеется комната с наружной дверью.

– Вот это превосходно, – бросил старик, и мы все трое подошли к изгороди. – Мне очень досадно, что приходится окружать дело такой тайной, мистер Прендик, – обратился он ко мне с неподдельно виноватым видом, – но не забывайте, что мы вас здесь все-таки не ждали. Наше маленькое учреждение имеет свой секрет, нечто вроде комнаты Синей Бороды. На деле это не представляет ничего особенно страшного для человека с крепкими нервами. Но пока мы еще не пригляделись к вам.

– Да бросьте, – отмахнулся я. – Я зарекомендовал бы себя сущим глупцом, если бы обиделся на отсутствие доверия с вашей стороны.

Его угрюмо сжатые губы скривила скупая, циничная улыбка – старик принадлежал к тому сумрачному типу людей, которые улыбаются одними уголками рта, – и он совершил неглубокий поклон в знак признательности.

Мы прошагали мимо главного входа ограды. Это были тяжелые деревянные ворота, обитые железом и запертые на замок. Перед ними лежали навалом груды багажа с баркаса. В углу ограды находилась небольшая дверца – прежде я ее не заметил. Старик вынул из кармана засаленных синих брюк связку ключей, отворил дверцу и вошел.

Я последовал за ним и очутился в маленькой комнате, просто, но уютно обставленной. Ее внутренняя полуоткрытая дверь выходила на мощеный двор; ее Монтгомери тотчас же запер. В теневом углу комнаты висел гамак. Небольшое, без стекол, окно, забранное клетью из стали, выходило прямо на море.

– Это помещение, – сообщил старик, – и послужит вам покамест пристанищем. Вот эта внутренняя дверь для предотвращения, гм, досадных случайностей, будет запираться с другой стороны – не обессудьте. Это ваша внешняя граница, и я прошу прощения за то, что провожу ее столь очевидным образом. Но зато в вашем распоряжении вот это кресло… оно очень мягкое и удобное… прекрасный вид из окна… и неплохая библиотека. Здесь немало раритетных книг по хирургии. Много изданий греческих и латинских классиков – и это, как видите, оригиналы, а не вездесущие переложения…

– Не то чтобы я хорошо ориентировался в этих языках, – пробормотал я себе под нос.

Старик задумчиво склонил голову, после чего вышел из комнаты через наружную дверь – будто сознательно избегая еще раз отворить внутреннюю.

– Раньше это был наш обеденный зал, – сказал Монтгомери и тут, будто резко в чем-то усомнившись, припустил вслед за ушедшим. – Моро! – окликнул он его.

Сначала я не обратил на эту фамилию никакого внимания. Но, просматривая книги на полке, я невольно стал припоминать: где же я мог ее когда-либо слышать?

Сев у окна, я вынул остатки печенья и с аппетитом принялся жевать.

Моро, Моро…

В окно я увидал одного из этих непонятных мужчин в белом, волочившего по пляжу упаковочный ящик. Вскоре его скрыла оконная рама. Затем я услышал, как позади меня в замке повернулся ключ. Через некоторое время я уловил сквозь запертую дверь лай гончих – их все-таки привели с баркаса. Они, в общем-то, даже не лаяли, а как-то странно фыркали и рычали. Я слышал быстрый топот их лап и успокаивающий голос Монтгомери.

На меня произвела большое впечатление тщательно скрываемая этими двумя людьми информация о сути их островного заведения, и какое-то время я размышлял об этом, а также о необъяснимо знакомой фамилии Моро. Но человеческая память – явление странное, и я не смог тогда вспомнить, с какой дисциплиной связан этот довольно-таки известный человек.

Размышления о необъяснимой загадке безобразного, облаченного в белое человека на пляже все больше захватывали меня. Его манера передвижения, все эти странные, дерганые маневры при транспортировке ящика – может, какая-то болезнь спровоцировала подобное искажение привычного человеческого облика? Что ж, если подобная хворь и существовала, я о ней не знал. Вспомнилось, что никто из местных не обмолвился со мной и словом, хотя я замечал их взгляды, порой странные, скользкие, лишенные той открытости, что присуща истинным дикарям. Не смог я разобрать и их язык. Вообще, они отличались поразительной немногословностью, а когда все же нарушали молчание, их голоса резали слух резкостью и неприятным тембром. Что с ними было не так?

В этот момент в памяти всплыли глаза уродливого прислужника Монтгомери.

Он возник как раз тогда, когда мои мысли были заняты им. Теперь он был одет во все белое и нес небольшой поднос с кофе и приготовленными овощами. Я едва не отшатнулся, когда он с учтивым поклоном поставил поднос на стол передо мной.

Крайняя степень удивления навлекла на меня ступор. Прямо под редкими темными прядями его волос я увидел ухо. Оно возникло внезапно перед моим лицом – остроконечное и покрытое тонкой бурой шерстью!

– Ваш завтрак, сэйр, – сказал он.

Я уставился ему прямо в лицо, чувствуя, что попросту не в силах ответить. Тогда он преспокойно повернулся и направился к двери, диковато косясь на меня через плечо. Я проводил его взглядом, и в этот момент по какой-то странной прихоти подсознания в моей голове всплыла фраза: меньшинства Моро. Верно ли?.. Или, может быть…

Бесчинства Моро.

Да, вот как правильно! Память перебросила меня на десять лет в прошлое.

Фраза на секунду всплыла у меня в голове, а затем я увидел ее, написанную красными буквами на маленькой брошюрке темно-желтого цвета, от прочтения которой меня бросало в дрожь. Да, теперь я отчетливо все вспомнил. Эта давно забытая брошюра с поразительной ясностью всплыла в моей памяти. Я был тогда еще совсем мальчишкой, а Моро, я полагаю, было около пятидесяти. Он был выдающимся и искусным физиологом, хорошо известным в научных кругах своей необычайной фантазией и грубой прямотой в дискуссиях.

Неужели старик – тот самый Моро? Это он описал несколько поразительных случаев переливания крови и, сверх того, прославился выдающимися исследованиями отклонений и аномалий общего развития организма? Это, получается, его блестящую карьеру жирным крестом перечеркнули – да так, что, по сути, выдворили из Англии? Случилось это так: один пронырливый журналист получил доступ в его лабораторию под видом лаборанта, желая предать все увиденное им сенсационной огласке. Благодаря незавидной случайности – если только это взаправду была случайность, – его пасквиль обрел громкую известность. Как раз в