Меч света - ГоЛеон

Тогда мы сделали еще одну попытку – обратились за помощью к другим эльфийским кланам. Тем, кого сами не раз поддерживали: кто‐то получал от нас оружие и доспехи, кому‐то мы помогали золотом и едой. Мы считали их союзниками. Если не друзьями, то хотя бы теми, кто не отвернется в трудный час.

Расчет был прост – показать силу, и этим сломить волю врага. Понто, увидев внушительное эльфийское войско, должен был бы отступить, у него не осталось бы выбора, кроме как согласиться на наши условия. Совет клана решил отправить меня в качестве гонца. Причин было две: первая – я дочь главы, вторая – куда важнее – я лучший боец среди своих. Мои навыки, мои знания – все, что я впитала за годы, – были сейчас как никогда кстати.

Собравшись за считаные часы, я оседлала самого резвого жеребца и выдвинулась. Маршрут был просчитан до мелочей: за три недели я должна была обойти девять кланов. Убедить, собрать армию, вернуться. Я верила. Я была уверена, что, увидев меня, они поймут: речь не просто о нас – речь о чести, о долге, о памяти предков.

Но с каждым новым отказом во мне что‐то отмирало. Ни один клан не захотел вмешиваться. Одни отговаривались, мол, не время. Другие смотрели в глаза с равнодушием. А третьи просто закрывали передо мной двери. Надежда таяла. Вместо единства, о котором нам с детства пели в балладах, я видела страх и трусость. Все, во что я верила, все, чему училась, казалось, обернулось пустым звуком – сказками, которыми убаюкивали эльфийских детей перед сном.

Все же я не сдавалась. Не могла. Знала: время еще есть, у нас есть шанс. Лес на нашей стороне, он знает каждую тропу, каждый корень. Мы могли выстоять. Я уже мысленно выстраивала оборону: ловушки, засады, удар лучников из тени. Все, чтобы проредить ряды, посеять панику, заставить врага дрогнуть. Все шло по плану. Все, кроме одного.

Я вернулась домой ровно через три недели. И опоздала. Деревня была мертва.

Понто пришел на второй неделе. Он не стал ждать, не стал вести переговоры. Он пришел с войском и вырезал всех. До последнего. Стариков, детей, женщин. Они не просто убили – они сожгли все. Огонь, оставивший после себя только горы пепла, был их ответом на отказ подчиниться. В тот день погиб не только мой народ. Погиб и дух леса. Не знаю, что сломало его – смерть тех, кто чтил его тысячелетиями, или проклятие, принесенное с этим войском. Но лес умер. Его защита рухнула. Цветущие земли стали чужими. Мертвыми. Тёмный лес, что вы видите сейчас, – это не просто лес. Это память, изломанная болью. Это зона, откуда все живое ушло и где осталась лишь тень. Это – место, куда даже отважный воин не осмелится войти в одиночку, где целый отряд не продержится и одной ночи.

Так появился призрак. Безжалостный, как сама смерть, он карал всех, кто осмелился ступить на эти земли, ставшие для него святыми. Святыми – потому что здесь, на пепелище, где когда‐то стояла деревня, погиб целый эльфийский клан…

Линель рассказывала свою историю ровным, почти безжизненным голосом. Монотонность, за которой она пыталась спрятать эмоции, выдавала ее больше, чем крик. Временами голос срывался, становился глухим, будто каждое слово – тяжелый груз, который она с трудом несет. И под конец девушка не сдержалась. Слезы – не детские, не женские. Слезы воина. Не от слабости, не от жалости к себе. Это были слезы боли, с которой не совладать и которая не покидает тебя годами. В каждой из них отражалась душа – закаленная, но уставшая, – и скорбь такая, что впечатывается в память как клеймо.

Мы сидели молча. Каждому было о чем подумать, во что погрузиться. У каждого – своя боль. И пусть моя потеря в сравнении с их трагедией казалась ничтожной, я чувствовал, понимал, чем дышит их сердце. Бывают минуты, когда слова – не спасение, а просто звук. В такие минуты молчание – единственное, что имеет вес.

Через какое‐то время Линель заговорила вновь – тише, словно размышляя вслух:

– Тогда я решила, что буду мстить. Всем. Каждому, кто хоть как‐то был причастен. За большие деньги я выкупила список имен. Ночами проникала в замок, убивала нескольких и, не оставляя следов, уходила обратно в лес. Конечно, за мной высылали отряды. Но здесь, в лесу, они оказывались на моей территории. И здесь я расправлялась с ними быстро.

Линель замолчала, подлила себе вина и, не глядя на нас, сделала глоток. Легкая дрожь в пальцах, едва уловимая, как от холода. Но это была память, застывшая в веках.

– Так продолжалось до той ночи, пока я не убила самого барона Понто. Его место занял какой‐то дальний родственник. Я встретилась с ним и поставила условия: либо он выдает мне оставшихся десятерых, либо я вношу его в тот же список. Он выбрал первый вариант. Те десятеро, что мы похоронили сегодня на поляне, были последними.

Некоторое время мы молчали, и тишина звенела под ветром, подсказывая, что разговор еще не окончен.

Я решился ее нарушить:

– Значит, теперь твоя месть закончена? Что дальше? Чем займешься?

Она медленно обернулась, и в ее глазах – впервые за весь вечер – не было гнева. Только пустота.

– Не знаю. Я… не думала об этом.

– Тогда, может, с нами? Нам бы пригодился такой воин. С твоим опытом и мастерством…

Она нахмурилась, но не перебивала, и я продолжил:

– Неужели тебе все равно, что станет с миром? Да, король и его свита виноваты, хотя бы молчанием, но в этом мире живет много других. Простых жителей, которые не могли помочь, но и зла вам не желали. Тьма же не будет выбирать. Рано или поздно она прорвется сквозь барьер, и тогда никто не сможет укрыться. Думаю, твой отец одобрил бы такое решение.

Линель подошла к ограде балкона и, не сказав ни слова, перемахнула через перила.

У меня перехватило дыхание.

– Линель!

Я кинулся к краю, но внизу была только непроглядная темнота. Никаких звуков, никакого движения. Девушка исчезла, словно тень. Я хотел было прыгнуть следом, но сдержался.

Гёте как ни в чем не бывало поднялся с кресла и зевнул.

– Упокойся, она знает, что делает. Эти леса ее. Пошли спать.

Он уступил мне комнату, сам же устроился на диване в гостиной. Я долго лежал без