Адмирал Империи – 65 - Дмитрий Николаевич Коровников

— Говорите уже.

— В общем, мы собираемся вернуться в «Новую Москву» и атаковать. Грауса и Суровцева. — Она произнесла это тем же тоном, каким докладывают расход топлива. — Мы — это Агриппина Ивановна, я и её высочество Таисия Константиновна.

Есть фразы, после которых полагается переспросить. Я не стал: во-первых, слышал отлично; во-вторых, кусочки мозаики, которые откладывал в долгий ящик, встали на места с таким отчётливым щелчком, что его, кажется, услышала вахта. Запросы «Паллады» по топливу. Княжна-регент на чужом линкоре. Холодный взгляд и уведённый с мостика император.

— Продолжайте, — сказал я голосом, который мне самому не понравился.

— План простой. Граус привёл к столице всё, что держится на ходу, но его эскадры избиты не меньше нашего. Усташи ещё только собирает корабли в Тульском поясе. Есть окно — пара-трйка дней, пока они не срослись в один кулак. Удар эскадрой по вражескому соединению, пока оно зализывает раны на орбите. Цель — не столица, а Граус и Суровцев. Без них эта война кончается, не начавшись.

— А как же договор?

— Договор подписан под орудиями, нацеленными на детскую спальню резиденции императора, — ответила она, и впервые за разговор в голосе прорезалось то, что она держала под тоном доклада. — Я такие подписи не читаю.

Я молчал, потому что говорить было рано, а думать — самое время. Жестоко, быстро, дерзко — и без эмоций. Вот что было хуже всего: план этих дамочек не был безумным. Окно существовало. Я сам его видел — каждый раз, когда считал свою арифметику ремонтов, и каждый раз закрывал на него глаза, потому что в моём окне с обратной стороны стояли двадцать два недобитых вымпела и их обнуленные поля.

— Зачем вы мне это рассказываете, Настасья Николаевна? Заговор, в котором участвует регент и два командующих, перестаёт быть заговором ровно в тот момент, когда о нём докладывают ещё одному командующему флотом.

— Знаю. — Она вздёрнула подбородок. — Девочки меня за этот вызов не поблагодарят. Но врать вам в лицо, Александр Иванович, я не буду. Это жестоко — врать человеку, который держит на себе всю эту конструкцию. И ещё: уговаривать императора будет княжна. Сегодня. Может, уже уговорила.

Да, теперь мозаика сложилась целиком, до последнего камешка. Каюта. Переодеться и привести себя в порядок. Государь с мятыми манжетами производит не то впечатление, которое нам сейчас нужно. Нам. Она так и сказала — нам, — а я ещё отметил точность паузы и не спросил себя, кому это — нам.

Пока я переваривал, часть моего мозга — та, которая никогда не спит и которую я не очень люблю, холодно отметила: а ведь это ещё и ход. Честность — тоже оружие, особенно когда соперница выбрала интригу. Княжна уводит императоров в каюты — Зимина выходит на личный канал и говорит правду. Обе играют, просто в разные игры, и приз в обеих, кажется, один. Я велел этой части мозга замолчать. Она замолчала.

И всё-таки злиться на Зимину не получалось. Я честно попробовал — не вышло. Она видела, как горела «Новая Москва». Она вела свою поредевшую дивизию в бой и потом выводила её остатки. Желание реванша у боевого офицера после такого — не заговор, а диагноз.

— Спасибо, Настасья Николаевна, — сказал я наконец. — За то, что не стали ждать, пока я узнаю от других.

— Вы сердитесь?

— На вас — нет. — Это была чистая правда, и она меня самого несколько удивила. — На остальное — да. Но это уже моя забота.

— Тогда до связи. — И уже потянувшись к отбою, добавила: — Когда будете сердиться на остальное — помните, кто вам не солгал.

Экран погас. Я посидел секунду, глядя на собственное отражение в чёрном стекле, и обнаружил, что думаю не о Граусе и даже не о том, что сейчас происходит в императорской каюте. Я думал о Настасье Зиминой. Опять. Вышеупомянутая часть мозга снова деликатно промолчала, но очень выразительно.

Размышлять о приятном мне дали ровно до того момента, как створки дверей в командный отсек разошлись в стороны.

Император вернулся на мостик переодетым, умытым и причёсанным — маленький государь с парадного портрета, если бы парадные портреты писали с такими глазами. За ним, на полшага и чуть сбоку, шла Таисия Константиновна — спокойная ровно настолько, насколько бывают спокойны люди, у которых всё идёт по плану.

Я встал с командирского кресла и доложил обстановку, благо она того заслуживала. Караван дошёл. Почти двести вымпелов — транспорты, танкеры, госпитальные суда, боевые корабли и то, что от них осталось на тросах, выходило на орбиту Суража-4 растянутой вереницей, и диспетчеры верфи уже растаскивали эту вереницу по причальным зонам. А у самих эллингов, нагло подсвеченная огнями, стояла эскадра каперанга Длинного. Шаттлы с поверхности вернулись на борта все до единого — наблюдение зафиксировало последнюю посадку двадцать минут назад.

И главное: эскадра противника перестраивалась. Крейсера один за другим отходили от эллингов и вытягивались в походную колонну — курсом, судя по всему, на ближайшие стационарные врата. Оно и понятно: судов-генераторов у Длинного не было, интария на самостоятельный прыжок — тем более; дорога домой у них была одна, длинная и через ворота.

— Они уходят, — сказал Иван, глядя на тактический экран. Это не был вопрос.

— Выстраиваются, ваше величество. Разрешения на уход с орбиты они не запрашивали.

— Откройте канал с флагманом эскадры.

Канал открылся не сразу — флагман эскадры, крейсер двести сорок второй, выдержал паузу в полторы минуты. На флоте такая пауза означает либо повреждение антенн, либо отношение. Антенны у двести сорок второго были в полном порядке.

Каперанг Длинный был крупным мужчиной с лицом старательного служаки, которое сейчас портили две детали: расстёгнутый ворот кителя и румянец того особого рода, который не бывает от волнения. На краю кадра, на штурманском пульте, стоял бокал — настоящего стекла, на высокой ножке, с чем-то густо-гранатовым. Деметрийское, определил я машинально. Бутылка такого стоит как месячное жалованье каперанга, и именно поэтому в погребах суражских особняков она водилась, а вот в корабельных буфетах — нет.

— Капитан первого ранга, — начал Иван. — Я обещал дать вашей эскадре дальнейшие распоряжения. Вместо этого я наблюдаю, как вы строите колонну. Также объяснитесь. По какому праву вы манкировали мой приказ о прекращении грабежей — и по какому праву собираетесь покинуть орбиту без разрешения?

Восемь лет, напомню. Формулировки — хоть сейчас в протокол трибунала.

Длинный наклонился к камере, и я увидел то, чего опасался больше всего: человек не боялся. Вино тут было десятым