Адмирал Империи – 65 - Дмитрий Николаевич Коровников
Гинце снял очки и медленно протирал их платком — я впервые видел, чтобы человек делал это с таким осуждением. Тася держала планшет перед собой, как щит.
— Александр Иванович, — сказал наконец Иван, и голос у него был ровный, звонкий, хорошо поставленный — голос не мальчика, а императора. — Вы дали слово от моего имени. Империя, которая не держит слова, не стоит и одной звёздной системы. Мы вернёмся в столицу — позже и на своих условиях.
Тася медленно опустила планшет. Гинце застыл с очками в руке, а потом коротко, почти воровато перекрестился — убеждённый атеист, вот что делает с людьми служба при дворе. Мне тоже захотелось перекреститься, и удержало меня лишь то, что по каналу связи это выглядело бы как сговор.
— А теперь распорядитесь, контр-адмирал, — продолжил император. — Соедините меня с флагманами контр-адмирала Зиминой и вице-адмирала Хромцовой. Срочно.
Глава 11
Приказ первого министра догнал «Новороссийск» в ту редкую минуту, когда вице-адмиралу Суровцеву впервые за последний час захотелось жить.
Корабли Зиминой и Хромцовой, так и не начав второго захода, разом погасили ход, перестроились и двинулись прочь от его избитой эскадры — организованно, неспешно и с достоинством людей, которых оторвали от любимого занятия на самом интересном месте. Валериан Николаевич успел подумать, что чудес на войне не бывает, а значит, у происходящего есть объяснение и оно ему заранее не нравится. В следующую секунду дежурный офицер доложил о вызове с «Агамемнона», и объяснение началось.
— Валериан Николаевич. — Первый министр выглядел довольным, как человек, только что купивший планету со значительной скидкой. — Слушайте внимательно, повторять не буду. Контратаку не предпринимать. Отходящие корабли не преследовать — ни залпами, ни даже недобрым словом. Соединитесь с эскадрой адмирала Сухомлинова и ожидайте моих дальнейших распоряжений в указанных координатах.
Суровцев перевёл взгляд на тактическую карту, где его дивизии медленно собирались в подобие строя. Потом — на свои кулаки. На кулаки смотреть было приятнее.
— Разрешите вопрос, ваше высокопревосходительство.
— Не разрешаю. Но вы ведь всё равно зададите.
— Час назад эти корабли рвали мою эскадру на части — и были в своём праве, я забрал их форты. Сейчас они уходят, не завершив подлую атаку. Так не отступают, ваше высокопревосходительство. Так выполняют чужое условие. И если это условие выставил Васильков — Суровцев тщательно подбирал слова, что при его темпераменте равнялось тяжёлой физической работе. — Послушайте, я знаю Александра Ивановича не первый год. Он не садится за стол переговоров, чтобы пообедать. У каждой его уступки есть второе дно, а у второго дна — третье. Осмелюсь посоветовать: не спешите с договорённостями, пока мы не поймём, что именно он
— Пока — что, вице-адмирал? — Голос Грауса похолодел на несколько делений. — Пока вы не проверите его хитрость на собственном опыте? Ваш опыт в данную минуту дрейфует вокруг «Новороссийска» с развороченными бортами, и лично я не назвал бы его убедительным.
Суровцев побагровел, но смолчал.
— Напомните мне, Валериан Николаевич, сколько соглашений вы подписали за свою карьеру. — Птолемей Граус выдержал паузу ровно той длины, чтобы собеседник успел осознать ответ, но не успел его произнести. — Вот именно. А я разговаривал с парламентами, требовавшими моей отставки, и с адмиралами, мечтавшими о моей голове, и всякий раз выходил из зала с их подписями. Ораторскому искусству учить меня поздно, дипломатии — бессмысленно, осторожности — оскорбительно. Вы блестяще водите мои эскадры — водите их и дальше. А за столом переговоров позвольте сидеть людям, которые умеют делать это, не опрокидывая этот самый стол.
— Я лишь хотел
— Вы лишь обязаны исполнять приказы. Так исполняйте.
Возражение Суровцев проглотил целиком, не разжёвывая. О чём первый министр торговался с мальчиком-императором, что выменивал и чем расплачивался, Птолемей Граус не счёл нужным сообщить своему лучшему адмиралу ни пунктом, ни намёком. Экран вспыхнул прощальной заставкой канцелярии первого министра и погас.
Вице-адмирал остался стоять посреди мостика. За кормовыми защитными экранами, в паутине магнитных тросов, покорно висели три десятка трофейных фортов — единственная его добыча за весь этот безумный день. Суровцев посмотрел на них долгим взглядом хозяина, которому забыли сказать, что он уже разорён, и приказал прокладывать курс на соединение с Сухомлиновым…
…Здесь мне придётся на минуту остановить рассказ и сознаться: о содержании этой беседы я узнал много позже, восстанавливая тот день по записям переговоров и чужим рапортам. Узнал — и задним числом почувствовал, как близко мы тогда прошли от катастрофы.
Потому что если бы Птолемей Граус снизошёл до собственного адмирала Если бы он хотя бы в двух словах обмолвился, что выменивает столичную систему на «Сураж» — на ту самую систему, из которой Суровцев сюда и прилетел, вице-адмирал напомнил бы ему одну арифметическую подробность. В «Сураже» осталась тысяча фортов «Константинова Вала». Тысяча. Целая крепостная стена, маленькую часть которой Валериан Николаевич в эту самую минуту буксировал на магнитных тросах. Граус сопоставил бы числа — сопоставлять числа он умел превосходно, понял бы, кого и на чём собираются провести, и никакого договора не случилось бы вовсе.
Но первый министр был слишком уверен в своей сделке, чтобы обсуждать её с подчинёнными, и слишком оскорблён советом, чтобы вникать в его причины. Самолюбие — дорогая привычка; в тот день она обошлась Граусу в тысячу с лишним орбитальных крепостей…
А пока — пока я стоял на мостике «Афины» и наблюдал редчайшее зрелище: два человека, разделённые боевыми порядками двух флотов, диктовали друг другу мир.
Окно связи с «Агамемноном» снова развернулось во весь экран. Из своих покоев на канале оставался император; Тася и Гинце по-прежнему стояли за его креслом, только теперь их лица выражали не грозу, а глубокую государственную скорбь людей, вынужденных присутствовать при продаже фамильного серебра. Меня держали в эфире третьим окном, в углу, — положение, идеально отражавшее мой текущий придворный статус. Жила маячил за моим плечом с выкладками по топливу и дышал так, словно лично тащил все шесть танкеров на буксире.
— Зафиксируем достигнутое, Ваше Величество. — Граус говорил тоном человека, диктующего не договор,